Поиск
x
Журнал №190, июль 2019
Журнал №70, июнь–август 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Жизнь планеты

Божественная пастораль

Текст: Лариса Пелле
28 ноября 2012
/upload/iblock/72b/72b20058dc383ace775c48f6075922b5.jpg
Фото: Alamy/ИТАР-ТАСС
/upload/iblock/b30/b308fe43862e0a02b0fd97230f41f4aa.jpg
Фото: Meeri Koutaniemi.
/upload/iblock/5d5/5d59ba8ffaf3d4e685959ac1722255df.jpg
Одни из самых интересных для туристов построек в Сванетии – родовые сванские башни. Те, которые можно увидеть в Сванетии, построены в VIII–XIII веках. Чаще всего вход в них располагался высоко от земли, где-то на уровне второго этажа, и попасть внутрь можно было по приставной лестнице. Сегодня у некоторых сванских башен частные владельцы, а другие принадлежат государству. Некоторые местные жители подумывают о том, чтобы сделать внутри древних строений номера для туристов, но пока большинство башен стоят брошенными. Фото: Age/East News.
/upload/iblock/d68/d68f23f54429f76281a94e665fffc0d9.jpg
К лошадям в Сванетии, да и вообще в Грузии особенное отношение – тут их чтят и уважают. Еще в древности в Грузии во время праздников устраивали состязания на лошадях. Самые популярные игры верхом: исинди (метание дротиков с лошади), цхенбурти (игра, чем-то напоминающая поло), кабахи (стрельба из лука в цель) и марула (скачки на дистанции до 10 000 м). Одна из самых известных пород лошадей в Грузии – тушинская, они хорошо приспособлены к путешествиям по горным тропам и могут проходить в сложных условиях по 15 километров в час. Фото: Темо Бардзимашвили/ Agency.photographer.ru
/upload/iblock/536/53623982641c4ebb421fdf31c03f139a.jpg
До 552 года сваны подчинялись колхидскому царю, но во время Лазской войны заключили союз с персами. Позднее, соединившись с Абхазским царством, Сванетия вошла в состав Грузинского царства и в начале XI века стала княжеством. После распада Грузинского царства в середине XVI века Верхняя Сванетия номинально подчинялась имеретинскому царю. Потом обе части долины были в составе Российской империи де-юре (княжество с 1833 года, а «вольная» часть с 1840-го), но до конца 1840-х годов в районе не присутствовала ни российская администрация, ни Русская православная церковь. Фото: Legion-Media.
Корреспондент NGT отправилась в грузинскую Сванетию, где участвовала в застольях и выяснила все насчет кровной мести.
Cванетия – северный район Грузии – всегда была окружена ореолом какой-то тайны. Сваны вроде бы самые бесстрашные воины на всем Кавказе, но они же и радушные хозяева, для которых обидеть гостя – страшный позор. Здесь все еще существует кровная месть, но вслух о ней не говорят. Как не замечают и языческих традиций, бок о бок существующих с рьяным православием. Оказавшись в Грузии после перерыва в несколько лет, столицу с первого взгляда не узнаешь. Центр и окраины только освобождаются от строительных лесов, но старый Тбилиси уже встречает безупречно отреставрированными фасадами, свежевымощенными улочками и непременными яркими резными балконами. Если присмотреться, становится даже как-то неловко от того, как быстро здесь подтверждаются стереотипы. За почти европейскими кулисами открывается та Грузия, которую каждый знает на каком-то генном уровне, даже никогда раньше здесь не побывав. В знаменитых Тифлисских банях грузная мойщица Зина, с тяжелым взглядом и грудным голосом, не торопится с беседой. Как и полагается, здесь нестерпимо пахнет серой, но уже через пару минут запах перестает мешать. Мы неспешно пьем чай – тот самый, грузинский. Мне, только что прошедшей через сильные Зинины руки, некуда спешить. Я обдумываю, куда направиться из столицы в поисках старой Грузии, еще не прошедшей полную европеизацию. Зина как будто ловит мои мысли. – В Сванетии уже была? – Нет. – Таких гор, как там, ты нигде не увидишь. И люди там... хорошие. Из Зининых уст «хороший» звучит как окончательная характеристика, не подлежащая сомнению. Поэтому, оказавшись у окошка железнодорожной кассы несколько часов спустя, я уже знаю, куда мне ехать. Рядом со скоростными поездами в Кутаиси и Батуми ночной поезд в Зугдиди – последнюю станцию на пути в Сванетию – как будто прибыл прямиком из 1980 года. Заверения проводника, что, мол, через пару месяцев и этого последнего динозавра заменят, вдруг придают путешествию какой-то ретрошарм. Сегодня Сванетия – часть края Самегрело – Земо-Сванети со столицей в Зугдиди. После грузино-российской войны 2008 года часть сванских земель осталась по другую сторону границы, в Абхазии. Но большинство, говоря о Сванетии, имеет в виду горную Верхнюю Сванетию – древнюю землю сванов. Сваны до сих пор называют ее «вольной Сванетией». Но об этом попозже. Кровная месть и сванские башни. Утром Зугдиди обдает прохладой, которой так не хватало в знойной столице, и купается в каком-то особенном свете. Маршрутка с одиночными путешественниками-европейцами, кряхтя и спотыкаясь о колдобины, ползет вверх – отсюда путь лежит только в гору. Внизу остается монументальное Ингурское водохранилище, удивительно мирным образом эксплуатируемое и Абхазией, и Грузией. Сванетия оказывается не такой уж маленькой – автобус едет чуть меньше четырех часов, изредка останавливаясь. Водитель успевает закупить домой провизии – мед у пасечника и целую стопку душистых пирогов с мясом, знаменитых сванских кубдари. Путешественники несмело следуют его примеру, и через минуту, измазавшись по локоть в ароматном мясном соку, приобщаются к местной кухне. Водителю это определенно по душе. Я высаживаюсь на окраине Местии в местечке Латали, где держит гостевой дом русская жена местного свана Ксения Парджиани. Жить в городе, может, и удобнее, но рядом со сванской семьей Сванетия может открыться совершенно особенным образом. Сваны, как уверяла Зина из Тбилиси, хоть и добрый, но сдержанный и закрытый народ. Если Тбилиси в девять утра еще только-только просыпается, то в Местии в это время день уже в разгаре. Звиад, мой проводник на следующие дни, объясняет это просто: «Жизнь в горах всегда была тяжелой, и люди трудились с утра до ночи не покладая рук. Пока светло, надо было успеть сделать как можно больше». Правда, в Местии с первого взгляда становится ясно, что время тяжелого ручного труда прошло – сейчас Сванетия делает ставку на туризм. В центре уже выросло несколько швейцарского вида отелей, и буквально на каждой улице идет стройка. К счастью, проводник и не думал надолго задерживаться в городе. Хотя большинство едет из Местии в Ушгули (сказочно красивое, но слишком уж популярное у туристов село высоко в горах), мы решаем исследовать деревни вокруг Местии. Звиад, будучи родом из абхазской части Сванетии, во многих из них никогда не бывал. С дороги то тут, то там видны сванские башни – высокие каменные постройки, чем-то напоминающие сторожевые, но без типичных площадок для подачи сигнала факелами. – Нет, эти башни не сторожевые, – качает головой Звиад. – В башнях традиционно укрывались от конфликтов, пока те не были разрешены. Сванетия была так изолирована от столиц, что установить какой-то административный контроль над ней было трудно. Поэтому охраной правопорядка занимались местные старейшины, они же взяли на себя функцию суда. Ты наверняка слышала о сванской кровной мести? Пока машина, свернув с трассы, спотыкается на каждой колдобине, Звиад разъясняет, на чем держится сванская мораль. Издревле, когда случались споры или преступления, виновник забирался в башню, возлагая заботу о разрешении конфликта на суд старейшин. «Старейшины клялись на иконе, что было и остается самой сильной клятвой. После этого ни у кого не было сомнений в непредвзятости и справедливости судей», – объясняет проводник. Понятное дело, решения старейшин тоже не обсуждались и не оспаривались. Чаще преступнику назначали штраф – скотиной, золотом или имуществом. Но бывало, что прибегали к мести, причем мстить нужно было тем же способом, что и обидчик. – Чаще всего предметом спора была обида, нанесенная женщине. Такие случаи особенно трудно разрешимы, – поясняет Звиад. – И что же делали, когда договориться не удавалось? – В крайних случаях обидчика изгоняли из общины. Такому человеку никто не подавал руку, его не пускали в церковь, на мельнице не позволяли ему молоть муку и не вели с ним никаких дел. Тогда ничего не оставалось, кроме как покинуть село. Дома серьезных преступников сжигали. А это был самый большой позор. Интересно, что даже во времена советской власти первое слово было за старейшинами, и если правосудие было установлено таким способом, советский суд считал наказание действительным. Повременив, проводник признается, что кровная вражда существует и по сей день. Кланы, на которые делятся сваны, могут враждовать друг с другом из-за проступков, совершенных их прадедами, о которых никто уже и не помнит. «Я сам знаю такие случаи, но говорить о своей вражде никто открыто не согласится», – опережает мой вопрос проводник. Среди малочисленного народа это может сильно осложнить жизнь: враждующие кланы не ходят на одни и те же праздники, не торгуют друг с другом и, разумеется, не создают семьи. Не могут жениться и однофамильцы – они автоматически считаются родственниками, а такой брак – инцестом. Похоже, современному свану приходится непросто – старые традиции здесь никто не отменял. Звиад, будучи праведным христианином, спешит показать местную гордость – древние православные церкви. В деревне Чохулди мы собрались было войти в церковь Спасителя, но я тут же больно, изо всех сил ударяюсь головой о дверной проем. «Вот, – воодушевляется Звиад, – проемы специально сделаны такими низкими, чтобы всякий, кто входит в церковь, склонял голову и умерял гордыню». У православной супружеской пары из Петербурга, приехавшей в Сванетию в первую очередь из-за древних церквей, с гордыней все намного лучше – они выходят из церкви с умиротворенным видом, даже не коснувшись проема. Пока Звиад в церкви, я разговариваю со стариком, отдыхающим в тени дерева. 87-летний как будто высушенный солнцем Иламат хоть и жалуется, что здоровье уже не то, но признается, что до последнего времени работал пастухом: – Видимо, поэтому еще и хожу. Там, в горах, жизнь несладкая. Иногда целый день приходилось косить на таких крутых склонах, что обвязывались альпинистскими веревками. Знаешь, там пастухи делают самый лучший сулугуни и самый вкусный мацони. Потом за полчаса спускаются на лошади вниз, сдают молочные продукты и берут что-то с собой. С хозяйством, правда, у Иламата связана трагедия. Он, как и многие сваны, держал русского рабочего – батрака, как здесь принято говорить без стеснения. Батрак, будучи любителем выпить, однажды уснул с сигаретой – и сгорел вместе с домом. Но старик ни на кого зла не держит: будучи самым старым жителем села, старается сохранять спокойствие и достоинство. Село Лабскадьди. Кажется, что дороге уже некуда идти выше, но за каждым поворотом открывается новый, и каждый ведет все дальше в горы. Наша цель – село Лабскадьди. «Еще каких-то семь лет назад по этим дорогам никто не решался ездить, – признается Звиад. – Все держали дома оружие, вплоть до пулеметов. Да что там дома – по улице ходили 10–12-летние дети с автоматом Калашникова наперевес! Все участки дороги были поделены между бандами, и сунуться даже в соседнее село никто не решался». Сейчас все иначе: прямо на дороге сидит пастух лет двадцати с плеером в ушах, с унылым видом смотря на стадо, разбредающееся по дороге. Не похоже, чтобы здесь существовала хоть какая-то опасность. Мы останавливаемся у дома, хозяин которого уже спешит нам навстречу. Леван, внешне стереотипный горец, тут же объявляет, что в свои 37 лет не женат, к своему большому сожалению. Не получив желаемого ответа, он не огорчается, а предлагает отвести нас в местную церковь. Как же без этого! В Лабскадьди, оказывается, собственного священника не было уже больше 200 лет, и обязанности его с тех пор несет ключник церкви. «Ключи от церкви всегда хранились у самого надежного и уважаемого мужчины в деревне. Сорок лет таким ключником был мой отец, и это в советское время! После него ключником стал брат, а последние четыре года я», – не без гордости сообщает Леван. Зарплаты за церковную службу не полагается, а на другую работу времени не остается. Но горец не жалуется – для него главное, что община его приняла. В царские времена империя присылала сюда своих священников, но сваны чужих не признавали и отправляли тех восвояси. Одна из самых почетных обязанностей Левана – собрание сельчан на главный праздник года, Лампроба, что отмечают в феврале. «Чужие на него попадают нечасто, потому что в это время года здесь все в снегу. Но для сванов этот праздник святой, и многие съезжаются на родину только ради него, – говорит ключник. – В этот день, посвященный святому Георгию, празднуется победа над врагами, а их у воинов-сванов за несколько веков было немало. Мужчины всех семей, от подростков до стариков, выходят на шествия с факелами, иногда поднимаясь еще выше в горы, чтобы огонь был виден издалека». Застолье. На обратном пути ключник зовет нас в дом. Отказаться не получается: выясняется, что женщинам дома было дано указание напечь к нашему возвращению свежих хачапури, и стопку дымящихся лепешек уже несут во двор, куда выходит и сам хозяин с бутылкой чачи. Тут нужно заметить, что в Сванетии, пожалуй, даже больше, чем в остальной Грузии, считается неприличным выглядеть пьяным на людях, но при этом вино и чача везде льются рекой. Здесь путешественнику пригодится умение пить и не пьянеть, благо обильная и сытная пища этому помогает. Невозможно пробыть несколько дней в Грузии и не попасть на застолье. Вот и мы, в один из дней возвращаясь из окрестных деревень, оказываемся на застолье прямо дома у Ксении. Особого повода не потребовалось – хватило того, что вся семья в сборе, родственники приехали даже из Крыма, на огонек заглянули заморские гости, а местному фольклорному ансамблю как раз пора репетировать. Ну кто же поверит мне дома, что застолье с полком сванов в традиционных костюмах, песнями и плясками, питьем вина из рога и столом, от края до края заставленным яствами, не было развлечением для туристов? Старички из ансамбля вмиг преображаются, как только затягивают песню. Сванский фольклор сильно отличается от остального грузинского, это слышно даже далекому от музыки человеку. Пронзительное многоголосье звучит так, будто старцы оплакивают кого-то. Песни перемежаются тостами, и вставить слово или поговорить с другими гостями совершенно невозможно. Застолье оказывается очень формальной штукой, где все идет по веками установленному протоколу: за первым тостом за Бога идет второй – за родину, третий – за родителей, и так далее до бесконечности. Канадскому гостю, решившему сгоряча попробовать себя в роли тамады, тут же сообщают, что негоже пить за детей и родителей за один раз – всему свой тост. Мне больше никогда не придет в голову назвать застолье непринужденной вечеринкой друзей. Нет, застолье – это ритуал. С соседом слева все же удается разговориться. Главный в ансамбле, он, оказывается, серьезный эксперт по сванскому фольклору и представляется Ромео. – Ты не смейся только. Когда родители меня ждали, в селе жил один очень уважаемый человек, танцор. Он как раз тогда читал Шекспира, и ребенка решили назвать Ромео или Джульеттой. Неудобно сейчас очень, но что поделаешь. Ромео тут же открывает секрет: застолье застольем, но слушать сванские песни в аутентичной обстановке нужно идти в Лахужди, деревню в паре километров от Местии. Там, заверяет горец, поют и танцуют все, еще до того как научатся ходить и разговаривать. Не обманул Ромео: еще на подходе к Лахужди у кого-то со двора доносится музыка. Осторожно приоткрываю ворота и вижу во дворе еще один ансамбль, правда, без праздничных костюмов, с десяток местных зрителей и дюжину туристов с фотоаппаратами. Гиви, 78-летний сельчанин с хитрецой в глазах, не упускает шанс приобнять меня и объясняет, что туристы и не туристы вовсе, а собиратели фольклора из Англии. «Они не впервые здесь, – поясняет он. – Большинство так хорошо уже научились говорить по-грузински, что от местных едва отличишь». Гиви зовет в дом, не без гордости достает из шкафа собственноручно сделанные инструменты – лироподобный чанги и скрипкоподобный чанури. Играть, оказывается, на них нужно одновременно, но так как второго игрока нет, Гиви берет чанури и заводит грустную, щемящую песню, от которой у меня бегут мурашки по коже и едва ли не льются слезы. Гиви же, допев песню, тут же хитро прищуривается и как ни в чем не бывало уходит обратно к шумной компании во дворе. Разговор с альпинистом. Вернувшись в Местию, я решаю напоследок прогуляться и сходить в здешний музей, благо в маленьком городишке хоть и много подъемов и спусков, расстояния короткие и за полдня можно побывать везде. Гулять по узким каменным улицам приятно еще и оттого, что за углом то и дело встречаются минеральные источники с прохладной и неожиданно газированной водой. Бесплатный нарзан для всех и всегда! На рынке собираюсь купить гостинцев и обязательно сванской соли, пахучей смеси пряных горных трав с солью, которая делает даже самое скучное блюдо особенным. Но тут же вспоминаю настояния хозяйки гостевого дома Ксении: никакая соль с рынка не сравнится с той, что готовит для гостей ее свекровь, – и решаю с солью повременить. Местные непременно советуют сходить в музей сванского альпиниста Михаила Хергиани. То, что сваны чувствуют себя в горах как дома, понятно и без музеев, но вот что национальный спорт сванов с давних времен – альпинизм, становится для меня открытием. Снежная красавица вершина, которая то и дело выглядывает из-за облаков, – Ушба, манящая альпинистов со всего мира. «Вот только красота ее обманчива, – сообщает уже немолодой смотритель. – Приезжим гора кажется заманчивой, подходящей для легких походов, но сваны знают ее настоящий характер». Смотритель встает со стула, чтобы показать на карте самые коварные места, и я замечаю, что у него нет одной ноги. Сам будучи спасателем, Нугзар и сейчас руководит спасательными группами и готовит молодых спасателей. «Я совсем не молод и на Ушбе не был с 2005 года, но дело свое оставить не могу. Сердце болит за каждого, кто в одиночку уходит в горы, их не зная», – говорит старец и задумчиво смотрит на горы. Проработав спасателем в Местии с 1972 года, он своими руками снял с Ушбы 30 человек. – Каждого помню до сих пор, но некоторых особенно, – признается Нугзар. – А после спасательной операции снятые с горы альпинисты возвращались к вам? Нугзар качает головой и переводит разговор на другую тему: чувствуется, не любит привлекать лишнего внимания. В музей я так и не попадаю – смотритель сам оказывается живой энциклопедией. Мы еще долго говорим о сванском духе воина, о его несгибаемом мужестве и о том, почему свану лучше работать со сваном: – Мы друг друга поймем без слов. В горах, где взаимопомощь – главное условие для выживания, сван без лишних просьб поймет ситуацию и никогда не замешкается, если кто-то окажется в беде. Сваны всегда находились в полной зависимости от природы. Из-за дальних расстояний, закрытых по полгода дорог и горных троп ждать помощи извне было бесполезно. И сваны на протяжении веков жили, поддерживая друг друга как брат брата. Ну и, конечно, горы и горцев лучше познавать через кого-то, чьи прадеды веками жили на этой свободной земле. – Теперь понимаешь, почему лучшие проводники и спасатели – сваны? – спрашивает старик. И я действительно понимаю.