Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Жизнь планеты

Эквадор

Текст и фото: Ксения Рагозина
05 марта 2009
/upload/iblock/214/214eba9b3bfc30e2c1fda4e1416e968e.jpg
Городок Миндо еще называют Сонной Лощиной. Известен своими бабочками, которых выращивают на специальных фермах. Хозяева гостиниц здесь приваживают колибри, вешая поилки со сладкой водой.
/upload/iblock/58c/58c994b6f43e9019c51b889dc8b423b8.jpg
В окрестностях Баньоса высятся уже довольно серьезные Анды. Тут же начинается «дорога водопадов» – река Напа, один из притоков Амазонки. И все это сразу, вместе с джунглями, – в получасе езды от города.
Команданте Че Гевара, когда еще не был команданте и звался Эрнесто Гевара де ла Серна, путешествовал на мотоцикле по Латинской Америке. По Эквадору ему пришлось двигаться без мотоцикла. Мотоцикл его сломался. С тех пор здесь не много что изменилось, не считая туристов и их служб поддержки. Которых тоже, к слову, немного.
Голубые сердца на асфальте выглядели очень романтично. Полустертые или яркие. По одному, по два, сразу много – большие и маленькие. Только на вторую неделю обратила внимание: на поворотах их больше. И тут – дошло. «Да, – сказал Херардо, – большие – это взрослые, маленькие – дети. Здесь, наверное, вниз летел автобус. Или камионета». Мы притормозили, а камионета, то есть пикап, ехавшая за нами, не сбавляя скорости, вписалась в поворот, бибикнула и просвистела мимо. В кузове сидели дедушка, бабушка, между ними торчали четыре дет­ские головы. Двое мужчин ехали стоя, держась за специально прибитые над кузовом жерди. No Pase пишут на кузове ближе к правому борту, «не обгоняй», Pite y Pase – «сигналь и обгоняй» – ближе к левому. Это единственное правило дорожного движения, которое выполняется здесь неукоснительно. Сигналят. И обгоняют. Чудеса передвижения начинаются с посадки в эквадорской столице Кито. Самолет сначала долго летит над облаками, из которых торчат вершины вулканов, потом вдруг резко спускается и буквально падает в город: в аэропорт, который не просто находится рядом, а – часть Кито, втиснутого между горами. Короткое падение, торможение. Выход на погран-контроль. Паспорт прокатывают через матричный принтер, на странице остается трудноразбираемая дата прибытия. Вот и вся виза на три месяца. Тебе желают хорошего дня, и ты выходишь из аэровокзала прямо в столицу. Кито встречает фантасмагорическими скульптурами, уже заметной нехваткой кислорода и в первой же забегаловке – огромными порциями лобстеров и прочих гадов морских по коммунистической цене. И стоящими впритирку четырьмя офисами основных компаний, сдающих внаем машины. Судя по вывышенным спискам, предлагают сплошные внедорожники. Поклонников Керуака ссылать в Эквадор. Будет им жизнь равно дорога. Вдоль дороги встанут женщины в синих футболках «голосуйте за кандидата такого-то», торгующие чем-то съедобным у оранжевой стены, расписанной призывом голосовать совсем за другой номер: футболки раздавала одна партия, стены красила вторая, предвыборная кампания посигналила и обо­гна­ла, ни до той, ни до другой партии дела особо никому уже нет. Есть дело до пускающего солнечных зайцев гроба, оклеенного зеркальцами. За гробом – полдеревни, если не вся. Или полкоммуны, если это коммуна (а тут практически все небольшие поселения – коммунальные объединения). Красивые дети, спокойные взрослые, веточки, цветы, ни тени уныния. Европейского ужаса перед вторжением смерти в жизнь нет и в помине, и жизнь, и смерть – законны и равновесны. Покойник под крышкой: своих мертвых напоказ они не выставляют. Несут по главной улице – потому что других нет. Главная, она же един­ствен­ная, она же дорога в школу, в церковь, соседнюю коммуну, страну Христа и Девы. Pite y Pase! – Эта – не страшная, не опасная, – объяснил мне пожилой сеньор, – хочешь подержать? Что за вопрос? Конечно, хочу. – Нет, подожди. Вот тут возьмешь и тут, тихо. Смотри – это мужчина, змея-мужчина. Улыбнись сеньорите. Красивый? Змея-мужчина завил хвост штопором и выгнул тело дугой. – Нет, так ему плохо, ты неправильно держишь. Дер­жи нежнее… Вот так, теперь ему нравится. Если делать что-то в Эквадоре нетерпеливо и наскоком, Эквадору это может не понравиться, как змее-мужчине с хвостом-штопором. В городе Баньос, том самом, прогремевшем недавно во всех новостях назревающим извержением вулкана Тунгурагуа, любому желающему, под подписку о том, что идиот сам несет ответственность за последствия, дают квадроцикл. И можно кататься по городу. На двадцатой минуте знакомства с кочевряжистым квадроциклом пришла уверенность, что с управлением, пожалуй, справится и младенец, а скорость можно прибавить. Еще через полчаса мелькнула шальная мысль: а если в горы? И я поехала. Повезло пересечь трассу, повезло выехать на горную дорогу, повезло миновать поворотов двадцать по сильно забирающему вверх серпантину. И тут стало понятно, что лучше бы вернуться до темноты, которая приближалась. Я резко дернула руль, квадроцикл повело. Не знаю, как я спрыгнула, но если бы я не спрыгнула, он, перевернувшись, упал бы на меня. А так – он перевернулся вверх колесами в паре метров, а я, ровно как в кино, смотрела, как из него потек бензин и как бегут, размахивая руками, местные мальчишки, потом – как переворачивают его обратно на четыре колеса, опять размахивают руками и делают круглые глаза. Еще с плывущей головой вытащила из кармана пятерку, сунула старшему – «Грасиас, сеньорита!» – и села за руль. Я успела вернуться до темноты, спускаясь на тормозе. Квадроцикл норовил разогнаться на горном спуске, и я думала о том, что в Эквадоре с Богом связь какая-то не местная даже, а прямо-таки со­сед­ская. «Боже, я ведь у мамы одна, я больше так не буду». – «Да ладно, что там, в церковь зайди, оставь денег на храм». – «Грасиас, Сеньор». Ночью мы с друзьями смотрели, как Тунгурагуа плюется лавой. Я сидела на крыше грузовика, пила ром из горла и делала круглые глаза – на огненные брызги и капли километрах в двадцати там, вверху. «Боже, что же это будет, когда оно начнется? Вот когда эти капли, которые на самом деле размером с грузовик, Тунгурагуа соберет вместе, да и обрушит на Баньос?» Утром пошла в церковь и оставила денег. В воздухе сильно прибавилось вулканического пепла, когда мы с приятелем уезжали из города. «Правительство помогает им эвакуироваться, дает компенсацию, отвозит в безопасный район, а они берут компенсацию, вылезают из машин и возвращаются». Понимаю, они, наверное, идут в церковь и беседуют с Богом по местному тарифу. Мне рассказывали, что несколько лет назад, когда угроза нависла над столицей и на Кито уже сыпался пепел, а потом вулкан Пичинча неслабо «плюнул», цены на жилье по городу не изменились ни на доллар, только на склоне под Пичинчей подешевело – ровно до конца выброса. Не потому что все жадные, а потому что не важно. Это и есть – жить как на вулкане. «Если планируешь Амазонию, – объяснял мне друг, постоянно живущий в Эквадоре, – то там с января по март дожди. Машины не едут, самолеты не летят за золотые горы. Только на лодках по рекам, но это – мокрая вечность». Но другой знакомый, сеньор-хостальеро, построивший джангл-ресорт за городом Кока и золотыми горами, в Амазонии, на реке Напо, объяснил, что, в принципе, и с января по март куда-то добраться можно, особенно на каноэ, особенно на моторном. И особенно с ним. Но в Коку из Кито – только самолетом, потому что ехать машиной – да, мокрая вечность. Глядя на джунгли сверху, когда подлетаешь к Коке, думаешь о чем-то высоком: о том, что земля наша почти что и не заселена, например. Вообще город конкистадорами был назван в честь соратника Писсаро – Пуэрто Франсиско де Орельяна. Но индейцам Эль-Кока ближе. Да и мне, если честно. В Коке перестаешь думать – только наблюдаешь. Тарантулы и муравьи хуже дождевых капель – те падают только сверху. За ночь муравьи начисто сожрали лежащий на столе банан. Мошек немного, но некоторые сильнодействующие. Есть совсем незаметные, но потом то одна, то другая любимая с дет­ства часть тела краснеет и пухнет. Вот комаров зато значительно меньше, чем в подмосковных лесах. И змей меньше, чем во многих других местах Эквадора, наверное, их вытравили муравьи. За три недели в Амазонии видела только одну. Она сидела прямо под крыльцом. Местные по-простому называют ее «экис», то есть «икс», в честь узнаваемого крестообразного рисунка на шкуре. Ученые дали ей имя «бушмейстер». По слухам, одна из самых ядовитых змей в сельве. Вообще наше представление о дождевых лесах, о джунглях не то чтоб не имеет к реальности никакого отношения, но постоянно, постоянно расходится с ней в мелочах. И потом оказывается, что самые мелкие мелочи – главное. Вроде тех невидимых мошек, от которых краснеет и пухнет. Есть отличное антикомариное средство: расколупать висящий на дереве термитник, зачерпнуть самого термитника с мурашами и растереть по коже – друг показывал. Очень нежный остается запах, как от хороших духов. Вот только не уверена, что подходят все термитники. А для непривычного глаза отличия одного от другого – минимальны. Когда друзья спрашивают, что ж я не погуляла одна, как привыкла, я пытаюсь рассказать, как перепрыгивали выбоины на закрытых поворотах, а по встречной в это время автобус мог обгонять фуру, или как дорога внезапно кончалась на протяженной глубокой луже и оказывалась дальше размытой на несколько дней ожидания, или как на трассе вдруг спит собачка, или, или, или... Или как дорогу зачастую надо спрашивать, потому что нет разметок, указателей, километровых столбиков, хоть чего-нибудь, или как «до Кито 415 км», а через десять километров «до Кито 450 км», или, или, или... 2500 км по таким дорогам – это подвиг, я считаю, если учитывать, что на штурманском месте сидела я и время от времени начинала: «Ой, останови, останови... деревце... какое деревце...» – как раз когда гонка автобусов, собачка, стадо или, к примеру, стервятник норовит врезаться в лобовое стекло. Хорошая трасса с хорошим покрытием в Эквадоре встречается в самых неожиданных местах. Как по дороге через Амбато на Гуаранду, на высоте метров примерно 5000 над уровнем моря. Но по этой хорошей дороге особо не разгонишься: воздуха здесь не хватает не только человеку, мотор тоже захлебывается. По затяжной дуге трасса огибала сияющий снегом северный склон вулкана Чимборасо: около 6300 метров над уровнем моря (разные источники не сходятся во мнении, но по-любому там не меньше 6250). Вершина горы – самая удаленная от центра Земли точка планеты. Все высокие горы Эквадора – вулканы. Либо действующие. Либо временно бездействующие. Окончательно потухших нет. Спуск с пяти тысяч шел по сплошным сердцам. Большей плотности голубых отметин на асфальте я не видела нигде. Монтаньита – бывшая рыбацкая деревня, ныне захваченная международной кодлой серферов. Рядом с домами – доски, по улицам в магазинчиках-тьендах продаются яркие шорты, все девушки – светловолосы, молодые люди – просолены. Монтаньита сплошь состоит из баров и гостиниц, от двухдолларовых гамачных ночлежек под пальмовыми листьями до двадцатидолларовых номеров с вентилятором и телевизором, их держат наши бывшие соотечественники. – Андрюх, привет. Ты мою собачку не видел, как ехал? – Что, опять убежала? – Да, б..., су-у-ука. – Коль, ну ты ладно, в первый раз, что ль? – У-у-у-у-у. Найду, пожале-е-е-е-е-ет… И Коля, поправляя понятийную цепу, уходит, шлепая по жижице, в которую дождь превратил дорожную пыль. В Монтаньите давно и кучно поселились бывшие братки. Уезжали в перестройку в теплые края, к бананам и кокосам. Первый и самый теперь крупный местный бар в порыве наивного географического восторга назвали Мачу-Пикчу. И сука у Коли – лысая мек­си­кан­ская собачка, которая в Москве стоит баснословных денег. Убегает постоянно и спит в тени чужих гостиниц. Обидно. Вечером Монтаньита зажигает огни и зажигает. Поголовно. Где дискотеки, становится понятно сразу с наступлением темноты. На третий день ты уже знаешь в деревне всех. И не хочешь больше знать весь оставшийся за ее пределами мир. А потом начинается дождь. Монтаньита превращается в маркесовский Макондо. И перестает напоминать серферский курортный городок. На третий день дождя – окончательно. Да и нет на эквадорском побережье курортных городов, к каким мы привыкли. Просто нет. Океанские волны беспощадны. Тихий семейный отдых здесь исключен, а несемейный порой очень авантюрен. Но гостиниц по берегу с каждым годом становится все больше. Вот Пуэрто-Лопес – был рыбацкий городишко, не приспособленный для туристов, но в августе–октябре сюда приплывают из Антарктики киты. Смотреть на сексуальные игры китов – занятие довольно стремное: киты приходят не мелкие, и фрагмент маленького кусочка китовой спинки, который он из воды высовывает, превышает размером катер, на котором вы плывете на них любоваться. Экскурсии при этом организовывают. Странно, что не берут подписку, как в Баньосе при выдаче квадроцикла, что, дескать, все любование на свой страх и риск. Вот Атакамес – бывшее поселение бывших африканских рабов с затонувшей рабовладельческой шхуны. По берегу бары-бары-бары. «Кукарача», коктейль, который надо пить горящим, здесь подается в эмалевых мисках. После употребления в отель, судя по всему, полагается добираться ползком. Музыка одного бара надсадно пытается переорать музыку из другого. Но идешь по Атакамесу утром – и видишь, как семьи садятся завтракать за большие столы во дворе, как опрятные дети в школу идут, девочки в белых гольфах. И тут понимаешь: афроэквадорцы – такие же наивные и застенчивые, как индейцы, живут тем же укладом, что индейское население. И никакой это не город баров и разврата, а большое село, в котором все жители – родственники, и мы у них в гостях. Шумим. И нам потакают. Тут говорят, что Эквадору покровительствуют сам Иисус и его мать Мария. Над столицей Кито, на холме Панесильо, Дева Мария, попирая змею – вероятно, бушмейстера, – укрывает столицу крылами. Дева Мария у них крылата, ангелы на стенах похожи на соседей, соседи оказываются родственниками. А все приезжие – гостями дома. И над всеми этими бурлящими вулканами, живыми джунглями, братками с собачками и девочками в гольфах – знакомый Господь-Сеньор. Вообще-то не так и далеко. Может быть, как раз сейчас вон на той вершине.