Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Жизнь планеты

Испанская провинция Альмерия: по следам вестернов Серджо Леоне

Эндрю МакКарти
05 марта 2009
/upload/iblock/b60/b60a12b2f1bab5e8fdcd372056c5ab24.jpg
Из всех областей Испании Альмерия покорилась франкистам последней. После Гражданской войны альмерийцы проголосовали за присоединение к автономной области Андалусия, но продолжают гордиться культурной независимостью.
/upload/iblock/4ed/4ed6b0215e78e8c23d07dc78e7243855.jpg
В курортном альмерийском городке Мохакар мавританское прошлое ясно читается в сплетении улочек, тесно cжатых белоснежными домами.
Пейзажи испанской провинции Альмерия вдохновили Серджо Леоне на создание эпического жанра спагетти-вестерна. Корреспондент National Geographic Traveler проверил магию этой выжженной земли на себе.
А интересно, о чем он думал?» – первое, что приходит мне на ум в Десьерто-де-Табернас, в нескольких десятках километров от города Альмерия, что на юго-востоке Испании. Табернас – единственная полупустыня на территории Европы. Здесь идет дождь в среднем не более трех дней за год, а летом температура поднимается до 48°С. Место непригляднее стоит поискать – сплошь голые камни и песок. Однако парадокс: с начала 1960-х сюда стали съезжаться кинематографисты. Это продолжалось пятнадцать лет кряду. Именно здесь легендарный Серджо Леоне снял классическую трилогию «За пригорошню долларов», «На несколько долларов больше» и «Хороший, плохой, злой» с музыкой незабвенного Эннио Морриконе. Своими фильмами итальянский режиссер изрядно встряхнул застоявшийся жанр, задал каноны спагетти-вестерна и сделал звездой никому не известного молодого актера телесериалов по имени Клинт Иствуд. Неприютные пейзажи Табернаса стали декорацией для сотен фильмов. Антониони здесь снимал «Пассажира», Милиус – «Конана Варвара», а Кубрик – «2001: Космическую одиссею». Но моему сердцу дороги спагетти-вестерны, они-то и привели меня в испанскую пустыню. Я совершаю паломничество по «городкам Дикого Запада», которые Леоне строил для своих картин. Их дома до сих пор жарятся под яростным солнцем. Я приехал, чтобы узнать, бродят ли среди них духи героев Чарльза Бронсона, Генри Фонды и Клинта Иствуда в тысячах километров от Голливуда, по бесплодной земле, где написана большая глава истории кино. И вот я стою посреди пустыни. Ландшафт монотонный. Кругом лишь куцые кусты и пыль. Стою, пытаясь понять, что же здесь разглядел Леоне? Три рассыпающихся города-муляжа – Вестерн-Леоне, Мини-Голливуд и Форт-Браво – лежат в самом сердце Табернаса, на расстоянии нескольких километров друг от друга. Это макеты типичных поселений Дикого Запада: фальшивые фасады изображают салуны, банки, гостиницы, тюрьмы. Здесь каждый пытается заработать на своей истории. Получается с переменным успехом. Моя первая цель – Вестерн-Леоне. Я долго трясусь в машине по грунтовке, глотая пыль. Сквозь клубы постепенно, как во сне, проступают знакомые с детства очертания. Ошибиться невозможно – это красный дом из фильма Леоне «Однажды на Диком Западе». Именно здесь обитала героиня Клаудии Кардинале. Но при ближайшем рассмотрении сон оказывается весьма потрепанным: в городе не осталось ничего, кроме вытертых ветром фасадов. Единственный обитатель Вестерн-Леоне спит у порога здания с недвусмысленной вывеской «Салун». Мужчина одет в форму сержанта Союзной армии. Его будит скрип потревоженной порывом ветра двери; заметив меня, «сержант» подскакивает и исчезает внутри дома. Раздается приглушенное тарахтенье старого генератора, и в тот миг, когда он снова появляется на пороге, из огромного динамика раздается музыка. Тему из «На несколько долларов больше» не спутаешь ни с чем. Как зовут моего нового знакомого, я так и не разобрал: то ли дело в андалусском акценте, то ли в его желании сохранить инкогнито героев Клинта Иствуда. Тем не менее «сержант» предлагает мне сфотографироваться в ковбойском наряде – со шляпой, шестизарядным револьвером и шпорами. Всего за семь евро. Звучит не слишком привлекательно. Но само место привлекательности не лишено. Под безжалостно палящим солнцем возникает примерно то же чувство, что в заброшенных шахтерских поселениях где-нибудь в Неваде: когда-то здесь кипела жизнь, но ушла, как вода в песок. Единственное, чего недостает для полноты кинематографических ощущений, – это мячиков перекати-поля, подгоняемых ветром. Моя следующая остановка – Мини-Голливуд. Здесь сняты основные сцены вестерна «Хороший, плохой, злой». Сегодня на месте киноплощадки вырос парк аттракционов c игровыми автоматами и дешевыми безделушками. По мощеным улочкам вышагивают ряженые ковбои под руку со своими развязными подругами. Я замечаю пустую парковку с разметкой для туристических автобусов. Знать, Мини-Голливуд по-своему процветает. Задерживаться здесь нет ни малейшего желания. тправляясь в Форт-Браво, мой последний пункт назначения, я не рассчитываю на что-то особенное. Но городок превосходит все ожидания. Здесь все кажется ленивым, неспешным и знакомым, насколько может быть знакомым место, где никогда не бывал. Центральная улица с кузницей, тюрьмой и гостиницей. Работающий салун, у входа в который топчутся привязанные лошади. Есть даже виселица. Форт-Браво, определенно, обаятелен. Тридцать лет назад крошащийся макет выкупил за 6 тысяч долларов некто Рафа Молина, жизнерадостный каскадер из Валенсии, «чтоб была работа, если здесь вдруг снова решат снимать кино». Форт-Браво – единственный из трех городов, который до сих пор используется в качестве кинодекораций. В начале 80-х, оставшись без денег и работы, Молина открыл городок для туристов. За посещение он брал ничтожные 25 песет с человека и приглашал любопытных прогуляться среди брошенных домов и опустевших магазинов. Через несколько лет Рафа начал устраивать espect?culos – постановочные перестрелки и драки в салунах. Туристам нравилось. Молина, получив шанс продать гостям лишний бокал пива, тоже был доволен. Инсценировки – откровенный китч, но играют актеры весело и непосредственно. Похоже, эти качества свойственны всем местным жителям. Наблюдая за представлением, я живо вспоминаю свои детские фантазии о благородных изгнанниках. Вечером того же дня, когда город пустеет, тени становятся длиннее, а пустыня наливается тишиной, я медленно бреду по середине улицы. Руки свободно висят вдоль тела. Я представляю, как из дверей салуна появляется фигура в сдвинутой на глаза шляпе и пальцы тянутся к невидимому шестизаряднику. Мы сидим с Молиной в салуне. К нам подходит Пако Баррильядо – здоровяк-анадалусиец, бывший боксер, каскадер и ветеран леоновских вестернов. Баррильядо рассказывает о режиссере: «Строгий был. Или ты делаешь, что он говорит, или проблем не оберешься». – Вы делали? Пако многозначительно пожимает плечами. – Я молодой был. Серджо всегда носил в кармане долларовую монетку. Когда злился, начинал крутить ее между пальцев. Дурной знак. Мужчины вспоминают свои боевые подвиги. Оба утверждают, что отметились в «Индиане Джонсе и последнем крестовом походе»; Спилберг снимал его в 30 километрах к югу, где пустыня вытягивается к морю. – Меня, наверное, раз десять за фильм убили, – откровенничает Молина. – А меня взорвали в немецком танке, на который самолет грохнулся, – не отстает Баррильядо. – Мы тогда много снимались. Подписываешь контракт на фильм с английским названием, а он потом выходит в Испании под другим. Сколько раз так бывало: прихожу в кино, а там идет мой фильм. Но Баррильядо этого мало: – Это я купил Клинту Иствуду пончо, которое он носил в фильмах Леоне. – Минутку, – не выдерживаю я. – В интервью Иствуд говорил, что купил его в долине Сан-Фернандо. Это в Калифорнии. – Да говорю же, я купил его в Нихаре, в паре километров отсюда, – не отступает Баррильядо. Глядя на меня, Молина закатывает глаза. – Кстати, я его и курить научил, и самокрутки вертеть. Ты же в курсе, что он не курил? Опасаясь новых драматических подробностей, я решаю отправиться в Нихар. Судьба пончо не дает мне покоя. Нихар, городок на 3 тысячи жителей, затерялся среди холмов у подножия гор Сьерра-Аламилья, в 15 километрах от Форт-Браво. Белые квадратные домики, расставленные вдоль узких улочек, выглядят очень типично для этой части Альмерии. Пончо в продаже я не нашел, но расстраиваться не стал: мне вполне хватило прочей продукции местных ремесленников. Все подоконники уставлены изделиями местных гончаров, а тряпичные коврики jarapas – самый ходовой товар в магазинах. Темноволосая черноглазая Исабель Солер родилась в Нихаре и всю жизнь ткет ковры. – Моя бабушка была ткачихой, и мама. Отец тоже ткач. Ее муж Мэтью приехал в Нихар восемнадцать лет назад из Англии и нашел свое призвание в гончарном ремесле: – До сих пор можно спросить любого человека в городе, где живет англичанин, и он укажет на наш магазин. Меня не замечали до тех пор, пока не появились дети. Тогда меня сразу приняли. Потому что дети здесь родились, они свои. Мы выходим из дома (он же студия и магазин) вслед за собакой по кличке Генри, и нас обволакивает жаркий полдень. – Вы можете себе представить, что вернетесь в Британию? – спрашиваю я. Мэтью медленно качает головой: – Там слишком мрачно. Я смотрю на холмы. Мэтью, поймав мой взгляд, говорит: – Там деревня Уэбро. Там хорошо. По-другому. Там есть одно заведение, где я иногда обедаю. Называется Сasa Enriqueta. ...Мэтью сказал, что пропустить это заведение невозможно. Но найти Casa Enriqueta в Уэбро я никак не могу. Откровенно говоря, это место и деревней-то не назовешь. Дюжина домиков-коробочек, столпившихся вокруг церкви на горном склоне. Кругом ни души, только несколько собак дремлют в тени, которую им с трудом удалось отыскать. Откуда-то сверху до меня доносится блеянье овец и редкий перезвон бубенчиков. Поднимаю голову – животные, как заправские скалолазы, прижались к голому каменному склону и все смотрят на меня. Дергаю дверь церкви. Закрыто. Я готов уже сдаться и вернуться через миндальные рощи назад в Нихар, как вдруг слышу голоса и замечаю вдалеке маленькую голубую вывеску. Casa Enriqueta. И как я ее проглядел? Вхожу, раздвигая занавес из длинных нитей с бусинами, которыми украшен вход почти каждого дома в Альмерии. Когда глаза привыкают к полумраку, я осматриваюсь и понимаю, что, кроме меня, посетителей практически нет. Только у дальней стены за столом сидят шестеро мужчин, курят и пьют кофе. Старик у барной стойки смотрит телевизор. Как и положено телевизору в испанском баре, он орет на полную громкость, причем не важно, есть зрители или нет. Темноволосая женщина лет шестидесяти стоит за стойкой, уставившись на меня неподвижным взглядом. – Для завтрака еще не поздно? Глаза хозяйки сужаются: – Чего нужно? Я, признаться, паникую. – Эээ… no s?. Она качает головой, во взгляде сквозит терпеливое материнское недовольство. Она не позволит мне уйти голодным. – Cordero y patatas? – предлагает она. Я оригинально выкручиваюсь: – Si! – Ensalada? – Отлично! Бормоча себе что-то под нос, хозяйка уходит на кухню. Двадцать минут спустя передо мной на столе стоит тяжелая тарелка с бараньими котлетами и жареным картофелем. Видя, что мне по вкусу ее простая деревенская стряпня, хозяйка позволяет себя разговорить. Ее зовут Энрикета Гарсиа Барон. Она вырастила пятерых детей и живет в Уэбро уже 35 лет. По ее словам, здесь обитают еще человек 15–20. Дети Энрикеты выросли и «разбрелись кто куда». Я уже успел проникнуться сочувствием к забытой чадами матроне, но тут понимаю, что «разбрелись кто куда» означает переселение в Нихар. Это километрах в пяти отсюда. Энрикета, улыбаясь, замечает: «Но здесь совсем другой мир». пять Форт-Браво. Мы с Рэем Мюрреем верхом на лошадях едем в холмы Табернаса. Сержант английской полиции Мюррей приехал в Испанию одинадцать лет назад. Глядя на Рэя, трудно представить его копом, так он сросся с этим местом. Теперь Мюррей руководит школой, где обучают этическим основам бизнеса, а заодно занимается организацией конных прогулок по окрестностям Форт-Браво. Разговор то затихает, то завязывается вновь. С заработка на хлеб насущный мы плавно переходим к детям, а потом к кино. Разумеется, обсуждаем вестерны. – Думаю, я бы не стал тем, кто я есть, если б не посмотрел «Ровно в полдень», – признается Мюррей. – Как ни высокопарно это звучит, он научил меня, что такое нравственность. Мы поднимаемся на вершину хребта, Мюррей окидывает взглядом долину. – Узнаешь? – А должен? – спрашиваю я. – Мы стоим ровно на том месте, где сорок два года назад Леоне снял знаменитый первый кадр «На несколько долларов больше». Тот самый, где выстрел выбивает всадника из седла. Мы спускаемся дальше, в ущелье, и выходим к бьющему из земли ручью. Это первый источник на нашем пути, и лошади останавливаются на водопой. С обеих сторон нависают утесы. Небо кажется невероятно глубоким и теплым. Тишину нарушает лишь негромкое журчание воды. Мы снова трогаемся в путь. Вслушиваясь в ритмичный скрип седла, я понимаю, что мне очень спокойно. Так спокойно, как не бывало уже очень и очень давно. – Может, Леоне вовсе не такой уж и псих, что забрался сюда, – говорю я. Мюррей молча кивает. Вдруг нам открывается странная картина: в высохшем русле реки торчат обожженные солнцем пальмы, слегка покачиваясь от нежных дуновений ветра. Вот уж чего я никак не ожидал здесь увидеть. – Это что? Оазис? – Именно. Я cмотрю на Мюррея в упор. – Я же в шутку сказал. Его создали специально для съемок «Лоуренса Аравийского», – объясняет бывший коп. – Мне рассказывали про него еще много лет назад. Я знал, что он где-то здесь. В этой пустыне постоянно узнаешь что-нибудь неожиданное. В 1961 году съемки блокбастера о великом английском шпионе по просьбе режиссера Дэвида Лина перенесли из Иордании сюда. Мне стало безумно интересно, что привело Лина в Табернас... Ответ я нашел в баре отеля El Dorado в приморском городке Карбонерас, что в полусотне километров к юго-востоку от Форт-Браво. Хозяина El Dorado зовут Эдди Фаули. Кинематографическое прошлое не спрячешь: его отель, похожий на обветшавший дворец, завешан черно-белыми фотографиями голливудских звезд. Именно Эдди Фаули подбирал для Лина натуру, отвечал за реквизит, занимался спецэффектами и вообще был его правой рукой. Сейчас ему 85, но он по-прежнему держится молодцом. – Нам нужно было снять иорданский порт Акаба, – рассказывает Фаули. – Место, где пустыня подходит прямо к морю. Как только я попал сюда, сразу понял: то, что надо. И мы устроили Акабу прямо здесь. Одной Акабой дело не ограничилось. Фаули так влюбился в этот край, что купил землю, построил отель и остался здесь навсегда. Лин снял с его помощью «Доктора Живаго», «Дочь Райана» и «Мост через реку Квай», получивший Оскара. – «Мост» мы снимали на Цейлоне. Я не могу удержаться: – Теперь это, по-моему, Шри-Ланка. – Не умничай, – бурчит Фаули и как ни в чем не бывало продолжает: – Однажды во время съемок «Лоуренса» Дэвид Лин мне сказал: «Нам нужен оазис». Для сцены с Энтони Куином. Мы ничего не нашли, так пришлось мне его посадить. Ну вы видели. Говорят, он еще стоит. Одно время его даже помечали на картах. Фаули жестом отгоняет официантку. – А еще для «Лоуренса» мы целый состав под откос пустили! Дело было на пляже в Кабо-де-Гата. Он подается вперед. – Что нужно, чтобы взорвать поезд? – Динамит? – Уверенность! Старик бьет кулаком по барной стойке. Я расстаюсь с Фаули там же, где мы встретились, и направляюсь на юг. Если немного проехать вдоль побережья, оказываешься в заповеднике Кабо-де-Гата. Здесь пустыня обрывается в Средиземное море. Местные пляжи не похожи на белый шелковый песок Карибских островов – жесткие, дикие, непричесанные. Мелкие кустарники и кактусы отступают перед высокими дюнами, сбегающими в спокойные синие воды. Дымящихся поездов я не нашел, зато отыскал пляж Лос-Хеновесес – тот самый, где Спилберг неутомимо взрывал Рафа Молину и Пако Баррильядо для своего «Индианы Джонса и последнего крестового похода». Но мне, честно говоря, не до него. Я стою на вершине дюны на краю Восточной Испании. Впереди – море, позади – пустыня. «Человек без имени» Иствуда катился с этих самых дюн, обессилев от жажды и зноя. На экране казалось, что дело происходит в самом сердце пустыни. Но, если бы Леоне направил камеру в другую сторону, всего в нескольких метрах от умирающего героя нам открылась бы морская гладь. Я смотрю на пустыню и понимаю, что Табернас покорил меня – незаметно, но решительно. Километр за километром этот безжизненный ломоть земли обнаружил всю свою красоту, утонченную и изменчивую, в которой поначалу его нельзя было заподозрить. Пустыня поселилась во мне. Хорошая. Плохая. Злая. Я искал игрушечные города для съемок, а нашел нечто большее. Я смотрю на море, поворачиваюсь и ухожу. Скользя вниз по дюнам, возвращаюсь обратно. Обратно в сердце пустыни.