Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Жизнь планеты

Шутки фади

Лариса Пелле
05 марта 2009
/upload/iblock/fe2/fe2c1234ff310f8d4b3a29b1fa981621.jpg
Мадагаскарский лунный мотылек числится одним из символов страны, а заодно среди самых крупных бабочек планеты. Длина хвоста взрослых особей достигает 20 сантиметров. Ловля бабочек на Мадагаскаре запрещена.
/upload/iblock/aa2/aa2ac30a2240b46796f83d5aed6effcd.jpg
Если Мадагаскар сам по себе – заповедник, то парк Исалу – это заповедник в заповеднике. Большая часть здешней флоры и фауны – эндемики.
/upload/iblock/06c/06c51ed9756a09e53b377487e515c764.jpg
Мадагаскар – четвертый по размерам остров планеты. В пространствах тут и правда недостачи нет, но по своей изолированности и независимости нрава он тянет на отдельный континент.
/upload/iblock/f4b/f4bc9d725f80ae37668f7e5868924140.jpg
Природа Мадагаскара, которую миллионы лет не тревожили ни люди, ни хищники, сосредоточила всю свою любовь и изобретательность на лемурах.
Мадагаскар – страна открытий, к которым не подготовишься заранее. Можно тысячу раз увидеть лемура на фотографии, но сдержать при ­встрече «ах!» не выйдет. Как, пожалуй, не получится без удивления общаться с людьми, ­отправляющими первобытные ритуалы и строго блюдущими запреты-фади без отрыва от университетской учебы.
Мадагаскар столь велик, что не стоит и думать о том, чтобы осмотреть его целиком. Разрываясь между перспективой изучить животный мир (за этим чаще всего едут на юг), поваляться на пляжах (за этим – на север), сплавиться по реке Тсирибихина или отдаться колониальным удовольствиям столицы, я поступаю так, как делают все искатели приключений: отправляюсь прямо в глубинку, в надежде, что копилка впечатлений наполнится сама собой. Впоследствии оказывается, что такой расслабленный подход – единственный возможный для Мадагаскара, где жизнь плавна, а долгосрочные планы лишены смысла. Машина размером с обувную коробку, рыча и поднимая столбы красной пыли, несется на юг. Оставив позади ­вполне современную и заурядную столицу, я отправляюсь навстречу экзотике. Мой марш­рут проходит через деревню ремесленников из племени зафиманири. Арендованный вездеход надсадно ­ревет двигателем. Дорога, говорит мне гид, по силам только внедорожнику – или quatrelle, «четверочке», как здесь ласково называют допотопный Renault 4. Автомобиль приходится оставить в одной из ­деревень. Дальше – только пешком. Мы закупаем провизию – живых кур, дикий мед в сотах и рисовые кексы. Девоч­ка-торговка тщетно пытается всучить мне жареных 7-сантиметровых тараканов. Мужчина, которого гид назвал продавцом рома, наливает в пластиковую ­бутылку мутной браги из большого ­эмалированного ведра. Мне с трудом удается сохранять серьезный вид, называя гида по имени – Моня. Мальчику на вид лет пятнадцать, но ведет он себя, как завзятый охотник: нахо­дит следы, подмечает помятую траву и непрерывно сканирует местность взглядом. Опасаться нам ­нечего – на Мадагаскаре нет хищников крупнее фоссы, которой по зубам разве что домашняя птица и лемуры. Но Моня уверяет меня: этот зверек порой убивает людей. «Кур, – говорит он, – фосса загрызает больше, чем может съесть, но главное ее оружие – убийственный ­запах анальных желез, от которого домашняя птица гибнет куда чаще». Моня оказывается ходячей энциклопедией малагасийских поверий – кроме баек про фоссу у него в ­запасе сотни других историй. Заметив в листве хамелеона, он отходит на несколько метров: «Очень, очень ­плохой знак». Какие именно несчастья нам грозят, мальчик точно не знает, но тут же припоминает, как кто-то из его родственников слег, прикоснувшись к хамелеону. Особо серьез­ные проблемы ждут того, кто перешагнет через эту ящерицу. Позже, трясясь в пыльных автобусах, я пару раз замечаю, как машины замедляют ход, а то и вовсе оста­навливаются, чтобы уступить дорогу хамелеону. Лицо гида вытягивается, когда я беру в руки пеструю, как расшитый бисером кисет, самку ящерицы. Чтобы напугать меня, она беззвучно раскрывает желтый рот, но боится ее, похоже, только Моня. Суеверий и примет у мальгашей хватает. Моня то и дело инструктирует меня насчет местных «фади» – системы табу, позволяющей удержать злые силы на расстоя­нии. Фади в каждой деревне – свои. Подходя к ручью, мальчик сообщает: впереди ­святая гора, рядом с кото­рой нельзя справлять нужду. Как ­выживают ­обитатели деревни на самой горе, остается загадкой. А еще, оказы­вается, местным жителям нель­зя употреблять в пищу свинину – свиней здесь ­хватает, но все они ­отправятся на рынки в соседние деревни. Там свинину есть не возбраняется, но зато запрещено свистеть, купаться в ручье и указывать пальцем на лемура. Впрочем, показы­вать пальцем здесь нельзя ни на что – и Моня учит меня сгибать указательный палец (от этой привычки я избавлюсь дома только через несколько месяцев). Десять часов пути, и мы наконец в деревне. К счастью, сумерки только сгущаются. Ночью такой поход был бы невозможен – не столько из-за темноты, сколько из-за Мониного страха перед коварной фоссой, вездесущим хамелеоном и злыми силами. Нашему появлению никто не удивляется, хотя вести о гостях в эту деревню доходят не раньше ­самих гостей. Когда-то ремесленники жили ближе к ­городу Амбуситре, но со временем перебрались вглубь ост­ро­ва. «Здесь в чести подсечно-огневой метод земледелия, и леса выжигаются со страшной скоростью – через несколько лет на такой земле уже ничего не вырастишь, и крестьяне уходят», – объясняет «председа­тель» племени, выделивший нам единственную кровать в деревне. Моня подливает ему рома, и вот мы уже идем в мастерские. Ремесленники с наступлением темноты разошлись, оставив инстру­менты и то, что настрогали за день, – резные ­ставни, ­складные стулья, на которых в былые ­времена ­разрешалось сидеть только мужчинам, и статуэтки богоматери с младенцем. Старейшина копается в куче поделок и выу­жи­вает подарок – деревянную зажигалку-шкатулку, внутри которой оказываются два камня для высечения искры. Моня в ответ отдает ему остатки рома в помятой бутылке. Алкоголь здесь такая редкость, что председатель на следующее утро в знак благодарности посылает сына сопровождать нас до Амбуситры. Дорога туда и обратно займет у мальчика два дня, но от подарков здесь не принято отказываться. По пыльным дорогам страны тащатся повозки с запряженными в них горбатыми коровами – зебу. В некоторых племенах эти животные ценятся подороже жены. Они – мерило богатства, поэтому у бескоров­ного мужчины наверняка возникнут проблемы с женитьбой. Правда, у них есть выход – сесть в тюрьму. К похитителям зебу здесь относятся чуть лучше. Мототранспорта в стране поразительно мало, и те, у кого нет времени трястись в повозке, набиваются в местные маршрутки – такси-бруссы. В крытом пикапе царит настоящий бедлам: кормящие ­матери усаживаются меж мешков с рисом, куриц и орущих цыплят. Ни в каком другом транспорте колорит не ощущается живее, чем здесь. Когда вся поклажа утрамбована и кажется, что в машине не осталось места даже для спичеч­ного коробка, кто-нибудь непременно ­передумывает ехать. Выгрузка, погрузка, поиски недостаю­щего попут­чика – все начинается заново. Здесь главное – ­никуда не торопиться, ведь в это время можно заняться чем-то полезным. Например, понаблю­дать за людьми. В континентальной Африке в этот ­момент уже заголо­сила бы какая-нибудь мамаша, грубоватый ­кондуктор запи­хивал бы пассажиров, а мне приходилось бы отби­ваться от дюжины уличных торговцев. – Дочка, ты, похоже, не успеешь на пересадку в Фианаре, – заботливо пихает меня в бок внушительных размеров соседка. – Я не тороплюсь, – отвечаю ей. – No hurry in Africa. Она меняется в лице. Мальгаши не любят, когда их остров называют Африкой, а африканцев считают ­неотесанными голодранцами. Здесь ни один уважающий себя гражда­нин не выйдет из дома без ­головного убора – даже если не может позволить себе обувь. Мальгаши преисполнены достоинст­ва. В кассе пассажиры не прыгают друг другу на голову, а чинно стоят в очереди, аккуратно сложив приготовленные купюры. Продавщица картофеля, дама в шляпе с вуалью, оставляет тебя в покое, стоит лишь сказать ей: «Нет, спасибо». Такой расслабленной атмосферы, помноженной на уважение к окружающим, в континентальной Африке не встретишь. Вообще-то, мальгаши в самом деле не африканцы. До недавних пор (всего каких-то две тысячи лет назад) людей здесь и вовсе не было, и первые поселенцы ­приплыли на остров не с Черного континента, как можно было бы предположить, а из Индонезии и Малайзии. В отде­ляющем Мадагаскар от Африки Мозамбикском проливе нешуточное течение, с ним и сейчас не справля­ются малые суда (между островом и континентом практически нет морского сообщения) – что уж гово­рить о лодках. Азиатское влияние здесь чувствуется во всем: за бортом пикапа проносятся рисовые поля террасами, ­мелькают пироги с противовесом – такие же, как в Малайзии и Полинезии. У многих пасса­жиров моей маршрутки азиатские лица. Здесь же можно увидеть людей южноевропейской наружности (явных ­потомков французских колонизаторов), ­девушек ­с полинезийскими чертами, темнокожих представителей племен банту (они недавно прибыли сюда из континентальной Африки) и все возможные ­комбинации этих фенотипов. Кроме симпатичной наружности мальгаши обладают веселым нравом – улыбаются, смеются и непринужденно заводят беседу. И все же какое-то сходство с Африкой я замечаю: например, женщи­ны здесь носят такие же юбки-­саронги с пословицами. На рынке каждый может найти наряд с высказыванием, соответствующим его жизненной философии: «Не верь кошке, когда ешь рыбу» (как у моей соседки справа) или «Не обязательно бежать, чтобы добраться» (как у пожилой дамы напротив). Едва я успеваю подумать, что мне определенно нравится эта страна, как кто-то заводит песню. Постепенно к нему присоединяются остальные пассажиры. Не часто в цену билета входит концерт народной музыки. – А что это у мальчика в волосах расческа? – перекрикивая хор, спрашиваю свою разговорчивую соседку. – Это значит, что он ищет себе жену. Кажется, мальчик очень хочет, чтобы я заметила его расческу. – Что-то он больно молод. Сколько ему? Двенадцать? – Может быть, – улыбается тетушка. – Здесь к пятнадцати уже все женаты. На обед такси-брусс останавливается в ­придорожном кафе отеля «Мусульман». На стене красуется перечерк­нутый рисунок свиньи – он дает представление о меню. На соседнем здании свинья не перечеркнута, внизу подпись: «Pork? OK!» Пассажиры в зависимости от вероисповедания и кулинарных пристрастий расходятся по заведениям. В пыльной и сонной Ранохире мы с моими ­новыми друзьями разбредаемся кто куда: я – в отель с видом на каньон, ничем не уступающий своему Большому брату, мои попутчики – по мазаным хижинам. Здесь обитает племя возделывателей риса – бетсилео. Осво­ив кирпичную кладку, они не додумались до печей – в домах огонь разводят прямо на полу, а дым валит из окон и дверей и очень скоро приводит жилища в негод­ность. Опустевших хижин здесь значительно больше, чем новых. Ранохира живет только за счет Исалу – национального парка в нескольких километрах отсюда. Без гида в Исалу не обойтись – и я знакомлюсь с Парсоном, рэпе­ром гангстерского вида, который на деле ­оказывается зоологом с университетским образованием. А еще – он гордый представитель племени мерина, находяще­гося сейчас у власти. «Вообще-то, – с ходу заявляет Парсон, – я живу в столице». Для мальгашей племенная принадлежность очень важна, и, чтобы я не при­няла его за провинциального простака, Парсон перво-наперво обозначает свой статус. Исалу – большое плато, за миллионы лет ­изрезанное реками, испещренное каньонами и отполированное ветрами. На вершине ­плато неистово жарит солнце, несколькими сотнями метров ниже растет влажный лес, а в потайных лагунах плещутся купальщики. И по­среди всего этого снует живность – гигантские бабочки-урании, метровые хамелеоны и главный хит мадагаскарской фауны – лемуры. Собственно, ради лемуров многие и едут на ­остров. Увидеть их в Исалу непросто – в отличие от попу­ляр­ных парков Раномафана и Андасибе лемуров здесь не прикармливают, поэтому никакого резона показы­ваться на публике у них нет. Парсон тут же ­заявляет: поиск лемура – дело мужское, а я пока могу нюхать цветочки. С цветочками ­в Исалу все в порядке, но есть здесь кое-что и ­поинтереснее: ­пальма путешественника, ­дерево с плоской веерообразной кроной, – символ страны. Через минуту ­слышу победный клич Парсона: он обнаружил семей­ство ­лемуров-сифака – одного из самых привлекательных ­лемурьих видов. Вообще, похоже, природа Мадагаскара, которую ни люди, ни хищники не ­тревожили миллионы лет, все свои силы отдала лемурам. Первый раз увидев этого зверька, трудно сдержать слезы умиления. Лемуры дурачатся, чешут друг другу ­спинку, ­возятся с детенышами, отдыхают, развалившись на ветках, и не обращают на людей ровным счетом никакого внимания. Туристы, нафотографировав ­мохнатых чудиков, обычно отправляются дальше в надежде обна­ружить какой-нибудь другой вид. Но лучше набраться терпения и подождать: увидеть сифаку на земле – перс­пектива чрезвычайно заманчивая. С деревьев он спускаться не любит, предпочитая перелетать с ветки на ветку при помощи длинных лап и хвоста, но если все же спустится, то ходит на задних конечностях, подняв передние над головой и смешно раскачивая ими для равновесия. По сравнению с сифаками кошачьи лемуры, ­которых здесь ­гораздо больше, кажутся ничем не примечательными. ­Когда спадает жара, они с детенышами приходят в кемпинг – не столько за едой, сколько ради ­развлечения – пона­блю­дать за людьми. В тех ­районах, где охота на ­лемура не считается фади, их до сих пор едят. Правда, отважится на это не каждый – в лемуров якобы ­вселяются души умерших, а с предками у мальгашей шутить не принято. Покойников здесь ­можно увидеть не ­только в лемурьем обличье. «У нас вчера была ­дедушкина фамадихана, – сообщает Парсон. – Жаль, тебя не было, – это весело». Фамадихана – праздник не для слабонервных. ­После похорон родственника семейство начинает кропотливо откладывать деньги на ритуальное перезахоронение. Согласно верованиям это помогает ­покойному перейти из темного мира мертвых в блаженный мир ­предков. Средств на праздник не жалеют: режут не одну корову и накрывают пышный стол. ­Могилу вскрывают, останки заворачивают в новый саван, и процессия с песнями и танцами несет тело к ­месту торжества. Грустить и плакать не принято – нужно ­показать герою праздника, что у родственников все в порядке. Парсон гордо сообщает, что вчера на торжестве поставил свою коллекцию хип-хопа: «Дедушка бы оценил». Обидно, что я опоздала. После всех этих ­откровений растение-толстоног, смахивающее на мини-баобаб, и цветок-мясоед, на моих глазах слопавший муху, уже не кажутся такой уж экзотикой. После нескольких дней подъемов на плато и ­спусков в каньоны тело просит передышки – самое время ис­сле­довать пляжи юго-западного побережья. В ­пыльной и шумной столице региона Тулеаре ­задерживаться не стоит – ну разве что почитать утренние газеты в одном из замечательных местных кафе да поглазеть на мафиозного вида бизнесменов, приезжающих сюда из местечка Илакака с кейсами сапфиров, пристегнутыми к запястью наручниками. На причале идет взвешивание пассажиров – ­нормы погрузки соблюдаются строго. В ­континентальной ­Африке мне приходилось плавать на таких перегру­жен­ных лодках, что при малейшей волне борт захлесты­вало и люди в ужасе хватались за свои пожитки. Здесь же с океа­ном не шутят – после полудня капитана ни за какие коврижки не уговоришь отправиться в путь. Пассажиров с поклажей грузят на повозку, и погонщик, яростно стегая зебу, загоняет его в воду по самую шею, чтобы мы пересели в катер. Скоро по правому борту белой полоской вытягиваются пляжи. Для мальгашей юго-западное побережье – расширенная ­версия московской Рублевки. Хотя на взгляд ­путешественника здесь живут далеко не богачи, местному племени везо посчастливилось больше других: море ­дарит высокий по сравнению с крестьянским заработок. Почти все тут рыбачат: мужчины на ярких пирогах каждое утро выходят в море, а женщины и дети ждут отлива, чтобы ловить на мелко­водье всякую морскую ерунду. Две улыбчивые де­воч­ки дошкольного возраста уже набрали полведра – я заглядываю внутрь и вижу сантиметровых прозрачных крабов и, кажется, совершенно несъедобных рыбок в несколько миллиметров длиной. Под ногами что-то хрустит – оказывается, скорлупа яиц доисторической птицы эпиорнис. Этот пернатый гигант удостоился той же участи, что и здешние китовые акулы (которые в великом множестве обитают на другой стороне пролива, в Мозамбике) и лемуры размером с гориллу, истребленные человеком. Яйцо эпиорниса, склеенное из осколков, красуется на стойке пляжного бара – хозяин с улыбкой говорит, что омлетом из него можно было бы накормить 150 человек. Пляжи вблизи Тулеара – Анакао на юге и Ифати на ­севере – пусты и безукоризненны, но, когда дно исследо­вано с трубкой и маской, все коктейли перепробованы, а дети начинают звать тебя по имени, можно переместиться на север. Морондава – город, пасующий перед морем. Оно с каждым годом подбирается все ближе, и ­прибрежные здания одно за другим пустеют. В этой битве морю помогает река Тсирибихина, которая несет ему свои мутные воды. Таксисты отказываются ехать в ­некоторые районы города, ссылаясь на то, что кое-где дорога ушла в море, а где-то насыпанный жителями песок образовал дюны. Но туристов в Морондаве хватает – их привлекает здешний лес из баобабов. Собирать вельветовые баобабовые фрукты и фотографировать нелепых гигантов можно уже на окраине города, но любоваться ими принято на Авеню баобабов – естественной ­аллее, где на рассвете и закате ­толпятся фотографы в надежде заснять крестьянку с ведром воды на голове или повозку с впряженным в нее зебу. – Мадам, купите фрукт, – просит меня торговка из самодельной тростниковой лавки. И я решаюсь на благо­творительность: когда бетсилео растят рис, а везо ­ловят рыбу, кому-то только и остается продавать за копейки плоды баобаба в засушливой саванне – там, где их бесплатно можно набрать сколько угодно.