Поиск
x
Журнал №190, июль 2019
Журнал №70, июнь–август 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Наука

Научные коллекции

Текст: Джереми Берлин Фотографии: Розамонд Парселл
13 января 2014
/upload/iblock/12b/12b258417b09776a8204cacfaa01a887.jpg
Виллем Корнелиус ван Хёрн жил в прошлом веке в голландской провинции и ловил обыкновенных кротов рядом со своим домом. Коллекция их шкурок показывает разнообразие размеров, форм и оттенков этих обитателей подземных лабиринтов. Европейский крот (Talpa europaea), Центр Биоразнообразия Naturalis, Лейден, Нидерланды.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/586/586d51d64d907fbcd8d3fcc5d06737e2.jpg
«У каждого экспоната – своя история», – говорит орнитолог Гэри Хэвел, раньше работавший в Смитсоновском институте. Но не все истории хорошо кончаются. Так, Карл фон Хаген, собиравший этих больших тропических парусников на острове Новая Гвинея в начале XX века, был схвачен и съеден людоедами. Орнитоптера райская (Ornithoptera paradisea), Музей сравнительной зоологии, Гарвардский Университет.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/bfa/bfa8bc7394491861a6a658dd39dc6239.jpg
Рукописные этикетки, сделанные калифорнийским естествоиспытателем Чарлзом Войем, по-прежнему сопровождают коллекцию сухопутных раков – пальмовых воров, собранную им в 1875 году на острове Флинт, необитаемом атолле посреди Тихого океана. Рак пальмовый вор (Birgus latro), Академия естественных наук университета имени Дрекселя, Филадельфия.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/fdd/fdd6c15d03e6d01f8e7b920e4f45969a.jpg
Три давно законсервипрованные ящерицы будто застыли в прыжке, демонстрируя свою форму и динамику. «Экспонаты обретают важность и смысл, когда они правильно организованы, - говорит Роберт МакКракен Пек из Академии естественных наук. - И если они не разрозненны, то наполняются и эстетическим содержанием». Академия естественных наук университета имени Дрекселя, Филадельфия.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/cb0/cb030b6648de18c5222c0b5de3a52bf2.jpg
Два черепа гориллы на крышке вьючника, в котором их привезли, – осязаемое свидетельство экспедиции 1934–1935 годов в Западную Африку. «Увидеть что-то своими глазами – это ни с чем не может сравниться», – считает фотограф Розамонд Парселл. Горилла (Gorilla gorilla)^ Академия естественных наук университета имени Дрекселя, Филадельфия.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/c61/c61783cf383a73366e81948f87bd19cd.jpg
Гипсовые слепки лиц аборигенов индонезийского острова Ниас, расположенного вблизи Суматры. Голландский антрополог Йоханнес Питер Клейвег де Зван сделал их в 1910 году при изучении островного разнообразия. Музей Университета Утрехта, Нидерланды.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/489/489f73676bd515b740a54e056f81e3ca.jpg
Фотограф Розамонд Парселл использовала гравюру, чтобы сделать передвижную выставку подобных чудес. Музей искусства Санта-Моники.
Фото: Деннис У. Парселл
/upload/iblock/3db/3db0a911654cd2c6774163950b618e52.jpg
«Красивые предметы – такие, как это "крыло птицы", обработанный обломок красного железняка, – собирают и изучают в первую очередь и особенно часто, – рассказывает Роберт МакКракен Пек из Академии естественных наук. – Список возглавляют птицы, бабочки, раковины и минералы». Академия естественных наук университета имени Дрекселя, Филадельфия.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/544/5448d5f48932ff61725ac32f228c9679.jpg
Япония была открытой страной для большинства западных путешественников в 1829 году, когда Филип Франц вон Сибольд, работавший там немецкий врач и собиратель объектов естественной истории, каким-то образом смог отправить образцы флоры и фауны, в том числе японской макаки своим европейским коллегам. Японская макака (Macaca fuscata) и неизвестный вид обезьяны, Центр биоразнообразия Naturalis, Лейден, Нидерланды.
Фото: Розамонд Парселл
/upload/iblock/823/8239f53f41f03e662c22d4e3770e1187.jpg
На гравюре 1655 года из коллекционного каталога изображена кунсткамера, или кабинет чудес, датского врача Оле Ворма.
Фото: Каталог Музея Ворма, составленный Оле Вормом (Олаусом Вормиусом)
Хранимые в музейных кладовых, эти коллекции, собранные учеными и путешественниками, – и прекрасны, и познавательны.
Уолтер, похоже, хорошо устроился. Умерший 50 лет назад гигантский северотихоокеанский осьминог отдыхает в 40-литровом резервуаре со спиртовым раствором, двухметровые щупальца этого головоногого мирно сплетены. Его соседи – выходцы из Атлантики: закатанная в банку колония планктонных морских спринцовок – пиросом, чье естественное сине-зеленое свечение давно погасло. А кораллы и водоросли все еще пышно «цветут» на полке. Гирлянды таитянских улиток свисают с крючков на стенах. Перламутровые раковинки моллюсков из реки Миссисипи – сырье для некогда прибыльного производства пуговиц – поблескивают под стеклом. Еще здесь есть шкафчики, 230 штук: это герметичные, сделанные по особому заказу и оборудованные системой климат-контроля дома для десяти миллионов образцов моллюсков. Многие были привезены из дальних экспедиций, которые возглавляли такие известные первооткрыватели и исследователи, как Эрнест Шеклтон, Мэриуэзер Льюис и Уильям Кларк, Гиффорд Пинчот и Уильям Бартрам.
Это не просто хранилище, а университет в самом полном смысле слова.
Где же находится сам склад чудес? И как мы сюда попали? Если отвечать кратко, то мы в Академии естественных наук при Университете имени Дрекселя в Филадельфии. И добрались до этого изобилия, пройдя вверх по лестнице из отдела энтомологии, забитого ящичками с четырьмя миллионами насекомых со всех концов света, и мимо богатого собрания ископаемых – девонских рыб с лапками, зубов мастодонта, хранившихся у Томаса Джефферсона, и плиты со скелетом ихтиозавра из Англии. Это не просто хранилище, а университет в самом полном смысле слова. Когда речь идет о научных открытиях, обычно вспоминают об экспедициях. Однако момент удивительной находки – лишь первый шаг. Главная работа ведется в музейной тиши, среди тщательно оберегаемых коллекций. Именно здесь находку описывают, прикрепляют этикетку с указанием, когда и где ее обнаружили и что это предположительно такое, заносят в каталог. (Нередко точное название экспонат обретает спустя десятилетия.) Здесь ученые вызнают новые секреты Вселенной у старых растений и животных, поскольку каждый мертвый образец содержит редкую живую информацию (морфологическую, молекулярную, изотопную), говорящую обо всем – от эволюции до экологии и медицины. Именно здесь исчисляется жизнь планеты. «Филадельфийская академия была основана в 1812 году натуралистами-любителями, – говорит ее сотрудник, писатель и историк Роберт МакКракен Пек. – Это самый старый музей естественной истории в Западном полушарии и одно из первых учреждений, выступавших за равноправие в получении знаний». От себя добавим, что еще это идеальное место для поиска ответа на вопрос: зачем нужны коллекции? Люди всегда коллекционировали вещи. То ли это пережитки нашего прошлого охотников-собирателей, то ли потребность создавать порядок из хаоса, то ли просто желание иметь и обладать. Ведь стремление к владению чем-либо – важная особенность человеческой психики. Но чрезмерное ее проявление – это опасная болезнь. Патологические накопители видят ценность во всем. Другие же, сосредоточившись на чем-то одном, становятся жертвой того, что писатель Николас Басбейнс назвал «благородным сумасшествием». В 1869 году библиофил сэр Томас Филипс сказал, что хочет «иметь копию каждой книги, вышедшей в мире». Его итог – 50 тысяч книг – впечатляет, но все же очень далек от цели. Для энтузиастов, как писал эволюционист Стивен Гулд, «страсть к коллекционированию – это полноценная работа, нечто вроде благословленной одержимости». И эта одержимость лежит у истоков истории музейных коллекций. В XVI веке, когда эпоха Возрождения пробудила в Европе интерес к остальному миру, короли и знать в заботе о престиже (назовем хотя бы Габсбургов и Медичи), но также и простые врачи и аптекари взяли моду собирать предметы самого разного рода в одном кабинете. Называемые «кунсткамерами» или «кабинетами редкостей», такие собрания включали самые разные образцы красивого, отвратительного и экзотического: растения и животных, научные инструменты, произведения искусства, уродцев в виде скелетов или «мокрых» препаратов. Хорошая кунсткамера могла иметь чучело крокодила, приличную мумию, зародыш, желательно с двумя головами, поделочные камни и минералы, окаменелости, головное украшение ацтека или японские ритуальные мечи, картины маслом и античные скульптуры. Другими словами, эти предшественницы современных музеев (и современных шоу фриков) воспевали скорее странности мира, чем развитие науки. Но вот появляется Карл Линней, шведский ботаник, отличавшийся страстью к порядку. «Первый шаг к мудрости – это узнать вещи как они есть», – писал он. Чтобы делать это «простым, красивым и поучительным» образом, Линней создал систему всего живого: каждому виду растения или животного дается уникальное латинское название из двух слов; первое определяет род, второе – вид. Карл Линней и эпоха Просвещения проложили дорогу для создания настоящих научных собраний. Естествоиспытатели стали готовить образцы тщательно и по строгим правилам. Но ранние техники консервации были несовершенны и часто служили лишь порче экспонатов: насекомых могли мариновать в спирте, змей набивали соломой, раковины варили и перевозили в древесных опилках. Методы могли быть и очень опасными. «В моих препаратах много мышьяка, – писал в 1848 году орнитолог Джон Кэссин. – Я оформил лишь половину коллекции сов… и свалился со стеснением в груди, сильнейшей головной болью и лихорадкой». В наши дни образцы больше не обжигают, чтобы уничтожить бактерии, а замораживают. Рентгеновские аппараты и компьютерные микротомографы позволяют заглянуть внутрь объектов, не разрушая их. «Это место, где мы храним свои трехмерные знания о природе, – говорит Кирк Джонсон, руководитель Смитсоновского национального музея естественной истории со 126 миллионами экспонатов, и продолжает: – Люди называют наш музей "чердаком Америки". Но это, скорее, Форт Нокс – место, где мы бережем наши ценности, а не бесполезный хлам. Это сокровищница и храм». По словам Кирка Джонсона, в современном мире ученые взаимодействуют все теснее. Все изменилось благодаря оцифровке коллекций, которая позволяет музеям создавать сетевые каталоги экспонатов, ученым – обмениваться информацией, а публике – получать удаленный доступ к ней. «Теперь, будь вы даже пастухом масаи, вы можете взять айфон и посмотреть нашу коллекцию в Интернете», – замечает Джонсон. Но ничто не заменит настоящий объект. «Необходимы обе коллекции – реальная и виртуальная, – уверен палеонтолог и вице-президент Академии Тед Дэшлер. – Цифровой экспонат – просто копия, а натуральный образец – это определение данного организма, каким он был в свое время и в своем месте. Он не может быть представлен только словами и изображением». «Если бы у нас было не 18 миллионов экспонатов, а 18 миллионов фотографий этих экспонатов, не думаю, чтобы это кого-либо заинтересовало», – включается в разговор Роберт Пек. Кирк Джонсон с ним согласен: «Самое большое озарение Дарвина в том, что он осознал родственную взаимосвязь всех живых существ на свете. Его правоту наглядно доказывают музейные коллекции». Некоторые виды давно исчезли. Но у нас есть их ДНК. Мы – хранители знаний о нашей планете.