Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Путешествия

Богемная рапсодия

Текст: Кэти Ньюман Фотографии: Уильям Альберт Эллард
03 января 2012
/upload/iblock/8ea/8ea714cc1f857f084b468b27b238a093.jpg
Удовольствия, эфемерные, как дым изо рта посетительницы ресторана, и прочные, как камни площади Вогезов, создают стиль Марэ. Жить здесь - честь: «Идешь по площади Вогезов, смотришь на туристов и думаешь: вы всего лишь гости. А я здесь живу».
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/1a8/1a87907e953061e20f124ba383c88e2e.jpg
Элегантный и эксцентричный реставратор тканей Фабьен Дуияр решил, что ему больше по вкусу XVIII век. Теперь он одевается соответственно. «Это обогащает мою жизнь», - говорит он.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/1c0/1c0b0131e082a8631bfa2817aa73c518.jpg
Страсти кипят в темных углах «Латинского бистро» - дансинге на улице Тампль, в «Скандалистках» - лесбийском баре на улице Розье (следующая фотография).
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/28f/28f7769dcb9678d8236a7a5e71019150.jpg
Туристы и местные жители на улице Сен-Круа-де-ля-Бретонри ищут жизнь, свободу и отдых. В толерантном Марэ смешиваются и переплетаются расы, культуры и полы. Главный принцип: каждый найдет здесь что-то или кого-то для себя.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/2d4/2d44ed601326eba243dd72d3d0e4d42f.jpg
Туристы и местные жители на улице Сен-Круа-де-ля-Бретонри ищут жизнь, свободу и отдых. В толерантном Марэ смешиваются и переплетаются расы, культуры и полы. Главный принцип: каждый найдет здесь что-то или кого-то для себя.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/d39/d39a5c9b82e7bf931c5b98ab301f8c6b.jpg
Из поколения в поколения невесты, как и Мелани Хаджадж, выходили замуж в синагоге де Турнель.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/95f/95f5fd2b7b277c9a30ac9b141ca766d9.jpg
Траурные венки возложены у дома 6/10 по улице Оспитальер-Сен-Жерве в память о 165 учениках еврейской школы, которых депортировали и уничтожили нацисты во время оккупации Парижа.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/b9a/b9ae52b95c798e1c20ce0e2c2f76faf4.jpg
Траурные венки возложены у дома 6/10 по улице Оспитальер-Сен-Жерве в память о 165 учениках еврейской школы, которых депортировали и уничтожили нацисты во время оккупации Парижа.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/138/1382322d5f6c5dbedbdde6c4b210e1f1.jpg
Жизнь сливается с искусством в особняке XVII века - музее Пикассо. Правительство Франции в 1965 году приняло специальный закон, и Марэ стал исторической зоной. Особняки, оказавшиеся под угрозой разрушения, были спасены.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/e1b/e1be1d93314f66fcfd2436fb155233d8.jpg
Удовольствия, эфемерные, как дым изо рта посетительницы ресторана, и прочные, как камни площади Вогезов, создают стиль Марэ. Жить здесь - честь: «Идешь по площади Вогезов, смотришь на туристов и думаешь: вы всего лишь гости. А я здесь живу».
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/466/466c0f9261988159828cb7afd0d1ded4.jpg
С ростом числа баров, бутиков и других оплотов современного мира растет и печаль. «Это была деревня, - сетует старожил. - Деньги все испортили».
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/c52/c528ac9a0fad10c6e9a2abdde0cb9a9c.jpg
С ростом числа баров, бутиков и других оплотов современного мира растет и печаль. «Это была деревня, - сетует старожил. - Деньги все испортили».
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/24d/24d7431d75a4472ef0687d80d0329f43.jpg
Жизнь сливается с искусством в особняке XVII века - музее Пикассо. Правительство Франции в 1965 году приняло специальный закон, и Марэ стал исторической зоной. Особняки, оказавшиеся под угрозой разрушения, были спасены.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/c6d/c6dc8b7e6e09a2db6286cfa0799fe1ed.jpg
Лучи солнечного света окрашивают улицу Риволи в цвет шампанского. Летопись Марэ - это история упадка и возрождения квартала. Он был модным в XVII веке, в XIX - превратился в трущобы, а в конце XX - снова стал шикарным.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/4aa/4aab99328d99e3c0eab26078eb4321a1.jpg
Элегантный и эксцентричный реставратор тканей Фабьен Дуияр решил, что ему больше по вкусу XVIII век. Теперь он одевается соответственно. «Это обогащает мою жизнь», - говорит он.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/e41/e41d752d04591ff2a9e47a5388499990.jpg
Страсти кипят в темных углах «Латинского бистро» - дансинге на улице Тампль, в «Скандалистках» - лесбийском баре на улице Розье (следующая фотография).
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/f06/f066186d646688c9d07be64ffdd327fb.jpg
Лучи солнечного света окрашивают улицу Риволи в цвет шампанского. Летопись Марэ - это история упадка и возрождения квартала. Он был модным в XVII веке, в XIX - превратился в трущобы, а в конце XX - снова стал шикарным.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/82a/82a829f18edeb3c45e588ba873d22d72.jpg
Изящный план площади Вогезов - заслуга Генриха IV. Она возникла в его воображении окруженная магазинами и жилыми домами. «Шум и толпа несколько угнетают, - говорит Клод де Мюзак (окна ее квартиры выходят на эту площадь XVII века). - Зато когда после дождя трава становится блестящей - это чудо».
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/863/863cde2f4e49901b13884041e3561de5.jpg
Из поколения в поколения невесты, как и Мелани Хаджадж, выходили замуж в синагоге де Турнель.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/960/96025211d00813e406e07b8734616001.jpg
Изящный план площади Вогезов - заслуга Генриха IV. Она возникла в его воображении окруженная магазинами и жилыми домами. «Шум и толпа несколько угнетают, - говорит Клод де Мюзак (окна ее квартиры выходят на эту площадь XVII века). - Зато когда после дождя трава становится блестящей - это чудо».
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/68e/68e2bef4ecbc18cd643940a7fc1c52c8.jpg
Доминик Алавуан и ее публика.
Фото: Уильям Альберт Эллард
/upload/iblock/828/82853a7faa62439d4c788ba506e374cf.jpg
Доминик Алавуан и ее публика.
Фото: Уильям Альберт Эллард
Традиции и модные течения наполняют квартал Марэ.
Если полицейский когда-нибудь ее арестует и попробует конфисковать шарманку, Доминик Алавуан точно знает, как действовать. – Я сразу привяжу себя к ней, – говорит она, сверкая темными глазами.
Марэ, квартал Парижа, – своего рода кабаре под открытым небом.
Сегодня все спокойно, и Доминик начинает громко играть «Лили Марлен» в самом сердце Марэ, под аркадами построенной в семнадцатом веке абсолютно симметричной площади Вогезов. Марэ, квартал Парижа, занимающий 125 гектаров на правом берегу Сены, – своего рода кабаре под открытым небом, треугольное в плане. Его узкие живые улицы – идеальная сцена для Доминик и ее музыки. «C помощью песен можно установить контакт с людьми, – говорит она. – Появляется взаимопонимание. Это почти чудо». Поиграв на площади Вогезов, она везет шарманку вниз по улице Сент-Антуан и с трудом втаскивает ее по ступеням, ведущим к площади перед церковью Сен-Жерве-Сен-Проте. Поменяв карту с мелодией, она крутит ручку и играет битловскую When I'm Sixty-four. У нее чистое сопрано, она поет на английском с французским акцентом. When I get older losing my hair, Many years from now. На четвертом этаже пожилая дама с уложенными в пучок волосами открывает тяжелые деревянные ставни и покачивается в такт музыке. Will you still be sending me a valentine, Birthday greetings, bottle of wine? Дверь дома рядом с церковью распахивается, появляются двое мужчин с бутылками вина в руках и наливают шабли стоящим вокруг. Прогуливающиеся люди собираются вокруг шарманки, благодарят за вино и начинают пить его маленькими глотками. Музыка как будто проникает в душу каждому, делая людей более открытыми для мира и окружающих.

– Так я встретила мужчину своей жизни, – говорит Доминик. – Он приходил каждый день, чтобы послушать, как я играю. Я поняла, что могу говорить с ним о чем угодно. Как оказалось, он тоже был музыкантом. – Жизнь полна сюрпризов, – замечает Доминик. – Нет, это не было неожиданностью, – улыбается она. – Это была магия улицы. – Может, и мне стоит завести шарманку, – говорю я, тронутая романтикой этой истории. – Вот, – предлагает Доминик, передвигая ее ко мне. – Хочешь попробовать? Она вставляет валик в шарманку, я кручу ручку, и дрожащие звуки складываются в диснеевскую песню Some Day My Prince Will Come («Однажды мой принц придет»).

В Марэ волшебство источают камни мостовой, оно вьется вокруг кованых железных фонарных столбов, заполняет узкие переулки. Вы идете по улице, и торговец как будто по волшебству заставляет появиться букет роз. За строгим фасадом здания XVII века расположился сад, пропитанный ароматом сирени. Дальше – площадь Вогезов с девятью почти одинаковыми особняками на каждой из четырех сторон; лишь с северной и южной расположены более парадные павильоны короля и королевы. В мягком утреннем свете кирпич кажется розоватым. Липы, подрезанные с геометрической точностью, ограничивают сад в центре площади. Влюбленные, обнявшись, лежат на траве. Почему бы не появиться сказочному принцу?
«Как мы узнаем вас?» – задает вопрос Дуияру моя переводчица. Он отвечает: «Я буду со страусовым веером».
Летопись Марэ (marais означает «болото») – это история приходившего и уходившего богатства, которая началась в десятых годах XVII века. Король Генрих IV построил дворец Вогезов, сделав его самым модным местом во всей Франции. Примерно через два столетия район стал постепенно превращаться в трущобы. Там находилось и еврейское гетто (оно образовалось само, а не по воле властей). Лишь недавно Марэ поднялся из грязи и копоти и снова стал если не самым дорогим районом Парижа, то, по крайней мере, одним из самых шикарных кварталов в этой столице шика. Можете назвать такое превращение волшебством, если хотите. Но лучше пожмите плечами, как французы, и сочтите это следствием невыразимой сладости жизни. Отдельные районы Марэ великолепны – там стоят особняки XVII века, построенные в период, когда квартал был ультрамодным. Но в целом он не величественен. В Париже есть более престижные районы, например шестнадцатый, с домами в стиле арт нуво и арт деко, где женщины носят стеганые сумки от Chanel, покупают одежду в бутиках Franck & Fils и одевают детей в темно-синее и бутылочно-зеленое.

В Марэ, занимающем большую часть третьего и четвертого районов Парижа, все иначе. Стоит пересечь площадь Бретань и попасть в его северный угол, как все вокруг становится тихим и слегка потрепанным. И шикарные, и более простые участки квартала создают впечатление странного места. Здания XVI–XVII веков нависают над улицами, как будто они слегка выпили, узкие улочки извиваются, поворачивают и носят странные названия, например Rue du Pont aux Choux (улица Капустного моста) или Rue des Mauvais Garcons (улица Плохих парней, получившая свое имя из-за того, что в XIV веке здесь жили преступники). Марэ, считает Жакоб Бергер, кинорежиссер, который живет и работает здесь, – «de guingois», то есть «кривоватый». Таковы же и многие из тех, кто живет здесь. Знакомьтесь: Фабьен Дуияр, настоящий денди. Посмотрев фильм «Титаник», однажды утром встал и решил, что живет не в том веке. Фабьен стал спать на кровати с балдахином, то есть с пологом на четырех столбиках. Каждое утро он просыпается под звуки барочной музыки композитора XVII века Люлли и надевает фрак и цилиндр. Затем отправляется в одно из самых элегантных кафе Парижа, Mariage Freres, там пишет стихи в тетради с парчовым переплетом и плотной бумагой. Иногда он приходит на работу в магазин, специализирующийся на реставрации старинных тканей. Сказать по правде, у него есть телевизор, который он прячет в антикварном шкафу. Но большую часть времени Фабьен проводит в мечтах о прошедших веках. «Как мы узнаем вас?» – задает вопрос Дуияру моя переводчица Элизабет, договариваясь по телефону об интервью, как будто в Mariage Freres обедает множество мужчин, одетых во фраки и с цилиндрами на головах. Он отвечает: «Я буду со страусовым веером».

Перейдите улицу, окажитесь в Марэ – и вы попадете в другое время и другую культуру. Разнообразие квартала таково, что, сделав сорок шагов по улице Экуф, вы пройдете мимо синагоги, кошерной лавки мясника, двух гей-баров и интернет-кафе. Улица Экуф упирается в улицу Розье, центр еврейского квартала, где вы обнаружите рестораны, продающие кошерную пиццу, кошерную китайскую еду и кошерные суши. Вокруг маленького театрика Понт Виргул висят афиши, приглашающие на бал трансвеститов. В Марэ смешиваются разные культуры и даже мужское и женское начала. Здесь один закон: живи и дай жить другим. Но в Korcarz, заведении Жо Гольденберга, так же, как и в других еврейских булочных или гастрономических магазинах, правит традиция. Здесь подают штрудель с яблоками, корицей и орехами, ватрушки, усеянные изюмом, вишнями или клубникой, бублики, изогнутые как венок и посыпанные кунжутом, темный, как патока, русский черный хлеб, борщ, маринованную селедку и многое, многое другое.

 «Люди приходят сюда, чтобы попробовать свои корни на вкус, – говорит Флоранс Финкельштейн, хозяйка кондитерской на улице Розье, 19. – Это не просто ватрушки, – подчеркивает она. Речь идет о связях. – Еврейская община живет раздробленно, поэтому места, где можно встречаться, имеют большое значение», – продолжает она, имея в виду перемещение большей части еврейского населения в отдаленные районы и пригороды после Второй мировой войны. Разговор заходит о праздниках: «Мы обслуживаем все счастливые события: свадьбы, бармицвы, обрезания». Не путайте кондитерскую «Финкельштейн» на улице Розье, 19, с кондитерской «Финкельштейн» на улице Розье, 27, которой владеет Саша, бывший муж Флоранс. Магазин Флоранс с голубым мозаичным фасадом закрыт по вторникам. Магазин Саши с покрашенной желтой краской дверью и навесом – по средам. По-дружески соперничая, оба продают выпечку и закуски, которые готовили еще бабушки. В какой из кондитерских штрудель лучше? «Вот, – говорит Флоранс, ставя передо мной тарелку. – Вам решать».

В Марэ, наряду со сладостью, есть и горечь, слишком глубокая, чтобы выразить ее словами. История еврейской общины, начавшаяся в XIII веке, – это длинный список вынужденного рассредоточения, включающий великое изгнание в 1394 году. Община практически исчезла и возродилась только в XIX веке, когда большое число евреев-ашкенази перебрались в Париж из Центральной Европы. В шестидесятых годах XX века сюда переехало много евреев-сефардов из Северной Африки. Сегодня в еврейском Марэ смешанный брак – это когда один из супругов сефард, а другой – ашкенази. Но самое худшее было еще впереди. 14 июня 1940 года нацисты оккупировали Париж. «

Мне было два года, когда отца депортировали в лагерь смерти, – говорит Лина Заяк-Драковски. – Хотя это и было более пятидесяти лет назад, боль с возрастом становится все острее». Она похожа на воробышка, сейчас ей 62, и она неистовствует. «Я не могу простить, забыть это невозможно, – говорит она. – Мой дядя, мои тети, мои двоюродные братья и сестры, мой отец – все они погибли». Я бормочу что-то об ужасах фашистской оккупации и случайной природе депортаций. «Не немцы пришли и забрали его», – говорит она резко. Она имеет в виду французское военное правительство Виши, согнавшее во французские временные лагеря 76 тысяч евреев, которых потом отправили в Освенцим и другие концентрационные лагеря. «Мама смотрела на мир философски. Она говорила: “Эта страна приняла нас, мы должны уважать ее”». – Это все, что я знаю о своем отце, – говорит она, протягивая мне фотографию молодого человека с круглыми карими глазами и чистым взглядом. – Я никогда не смотрю документальных фильмов о войне, – тихо произносит она. – Я боюсь увидеть своего отца в поезде с депортируемыми или среди исхудавших тел. – Нет, – повторяет она, сжав губы в узкую линию. – Я не смотрела эти фильмы. Я знаю, чем они кончатся.
«Я не считаю, что геи лучше других людей, – говорит Луро, судья. – Но они всегда идут впереди моды, и поэтому Марэ стал модным».
Сегодня Марэ учит терпимости. «Он делает взгляды более свободными», – говорит мне за выпивкой Эрве Луро, судья. Луро, живущий на окраине Парижа, приезжает в Марэ пообщаться. «Здесь жизнь сексуальных меньшинств совершенно открыта. Люди приходят и понимают, что “они” на самом деле не монстры». Луро считает, что во многом именно благодаря гомосексуальной общине в Марэ существуют та энергия и стиль, которые делают квартал модным. «Я не считаю, что геи лучше других людей, – говорит он. – Но они всегда идут впереди моды, и поэтому Марэ стал модным». Он оглядывает комнату. «Некоторые люди приходят со своими семьями, заходят в бар для гомосексуалистов, оглядываются вокруг и вдруг понимают, что здесь много мальчиков. Конечно, – добавляет он, – некоторые никогда ничего не замечают. Они этого не понимают».

 В Марэ 370 фирм, которые возглавляют гомосексуалисты, утверждает Жан Франсуа Шассанье, президент Syndicat National des Entreprises Gaies, ассоциации геев-предпринимателей. – Марэ – это витрина общины геев, – говорит Шассанье, живущий в этом квартале. Здесь есть рестораны типа Le Gai Moulin («Веселая мельница»). Есть клубы знакомств для мужчин-гомосексуалистов, Le Gay Choc – кондитерская, где можно заказать хлеб... назовем это «необычной формы». Есть гей-бары «Берлога», «Амнезия» и бар для лесбиянок «Скандалистки». Над многими из этих заведений развевается радужный флаг гомосексуальной солидарности. – Означает ли флаг, что здесь будут рады только геям, но не остальным? – спрашиваю я. – Вовсе нет, – говорит мне Шассань. – Мы не гетерофобы. Марэ не всегда был флагманом моды. К концу Французской революции он уже сильно отставал. Угасание началось еще в 1682 году, когда Людовик XIV перенес резиденцию из Парижа в Версаль, расположенный в пятнадцати километрах от столицы. В последующие десятилетия знать переселялась из Марэ в западную часть Парижа, поближе к центру власти. Марэ стал, сообщает писатель XVIII века Луи Себастьен Мерсье, «прибежищем семей, переживающих упадок». Чем меньше оставалось богатых, тем больше появлялось деловых людей. Квартал стал районом мастерских, владельцев мануфактур, а также ремесленников, открывавших предприятия во внутренних дворах разрушавшихся особняков. К 1950 году домов, не отвечавших санитарным стандартам, в Марэ было больше, чем в любой другой части Парижа. Запашок разложения витал над кварталом. В трети зданий не было водопровода. В двух третях квартир отсутствовали туалеты.

 «В шестидесятых одна моя подруга попросила таксиста в аэропорту Орли отвезти ее на площадь Вогезов. Водитель спросил: “Где это?”» – вспоминал историк Александр Гади, автор путеводителя по Марэ. Район стал восприниматься как свалка ненужных вещей: «Застройщики вламывались в дома и забирали деревянные украшения, кованое железо – все, что они могли увезти». В 1965 году французское правительство взяло Марэ под свое крыло и защитило его законом, объявившим квартал историческим районом. По классическому сценарию, появились предприниматели, арендная плата резко возросла, ремесленники и старожилы были вытеснены. Реконструкция оживила район, и в него стали проникать новые дизайнерские веяния. Марэ стал аккуратным и, может быть, чуть банальным. Соседская кондитерская стала шикарным обувным магазином. Мясная лавка сегодня – модный бутик. Хамамы – старые еврейские бани – были почти превращены в «Макдоналдс», предприниматели даже обещали продавать кошерные гамбургеры, но благодаря протестам жителей этот проект не был реализован. Посетительницы магазинов в стильных потертых джинсах, туфлях на невозможно высоких каблуках со скучающим видом разглядывают модные лампы, африканские корзины и юбки из батика.

«Идешь по улице и видишь: рубашка, рубашка, платье, платье», – говорит Тереза Бернардак, владеющая вместе со своим сыном Эдуардом антикварным магазином Les Deux Orphelines («Две сиротки») на площади Вогезов. «Вы чувствуете себя динозавром?» – спрашиваю я. «Да, – вздыхает она, окидывая взглядом заставленный старой мебелью и фарфоровой посудой магазин. – Выходит, что на самом деле антиквариат – это мы». «Самое ужасное – это воскресные дни, – добавляет Тереза. – Приходится пробиваться сквозь толпы туристов». – «Но без туристов и их кредитных карточек ваш магазин может прийти в упадок», – возражаю я. Она приподнимает бровь. «Всего все равно не получишь, – говорит она, слегка улыбаясь. – А сожалеть можно».

Представьте себе, что вы попали в сказку. Джинн (с сигаретой «Голуаз», свисающей изо рта) исполнит одно ваше желание. Вы хотите купить квартиру в Марэ. Возьмите газету Le Figaro. Пролистайте объявления и найдите воплощение вашей мечты: идеальное жилье, pied-a-terre – «пристанище». Вот несколько предостережений. Приписка rue animee («оживленная улица») означает, что улица настолько шумная, что вы не услышите собственные мысли. Atypique («нетипичный») предупреждает о том, что квартира в высшей степени странная, например комнаты в ней треугольные. Coquet («изящный») – кодовое обозначение квартирки настолько маленькой, что вы не сможете привести туда и кошку. А nous consulter («цена по запросу») намекает: если вас не поддерживает какой-нибудь султанат, вы не сможете ее купить. Теперь забудьте про осторожность. Представьте себе, что вас настигла coup de foudre – «любовь с первого взгляда» – и вы окончательно и безнадежно заболели мечтой купить квартиру, но не просто в Марэ, а на площади Вогезов. Случилось так, что у Эммануэля де Пульпике, директора местного офиса фирмы Daniel Feau (агентства, занимающегося дорогой недвижимостью в Париже), есть на примете квартира на площади Вогезов. О цене мы поговорим позже, а пока давайте узнаем что-нибудь о парижской недвижимости изнутри.

 Де Пульпике в накрахмаленной белой рубашке с полосатым шелковым галстуком и сером шерстяном костюме в сдержанную клетку сидит за своим столом на улице Тюренн. («Не слишком хорошая улица», – говорит он мне.) Кольцо, украшенное гербом, вспыхивает золотом. – Марэ очень сложный квартал, – объясняет он. – Узкие улицы. Негде поставить «мерседес». Для французов с большими деньгами он не слишком престижен. Они покупают жилье в других районах, например в шестнадцатом. Не потому, что он старый, а потому, что дорогой. Но, – говорит он, оживляясь, – у нас есть bobo». Bobo – это сокращение от bourgeois bohemian – представитель буржуазной богемы. Ее составляют люди лет тридцати-сорока, которым социалистические взгляды не мешают наслаждаться материальными благами. Бобо одеваются в шикарные потрепанные одежды в стиле ретро-хиппи и покупают для своих маленьких Тео и Матильд такие необходимые вещи, как светло-зеленые тапочки с блестками, в магазинах Petit Boy или Jacadi. Они водят маленькие машины и обедают, к примеру, в Le Pain Quotidien («Хлеб насущный»), где все вместе сидят за длинными столами (это должно символизировать равенство), но никто из пришедших не говорит друг с другом. Марэ – один из главных районов бобо, и де Пульпике знает психологию своих потенциальных клиентов, как сомелье знает свои вина. – Их родители родились и живут в модных домах шестого, седьмого или шестнадцатого районов, но дети хотят отличаться от них, – говорит де Пульпике. – Они приезжают в Марэ. Они смотрят. Им нравится то, что они видят, и однажды отец приходит с подписанным чеком.

 Бобо, наверное, не могут быть покупателями квартиры на площади Вогезов – она слишком дорога даже для них. Но поскольку я не собираюсь ничего покупать и могу позволить себе помечтать, я настаиваю на том, чтобы де Пульпике показал мне эту квартиру. Он, оказывается, должен показать ее сегодня вечером одному клиенту и соглашается взять меня с собой. У квартиры безупречная родословная. В этой части дома, принадлежавшего в XVII веке некоему герцогу, 210 квадратных метров, две спальни и две с половиной ванные комнаты. Одна из главных ее достопримечательностей – спальня хозяев размером с небольшой театр, со стенами, задрапированными шелком, каскадом люстр на потолке и громадными, двустворчатыми, доходящими до самого пола окнами, из которых видна вся площадь. Цена? Почти три с половиной миллиона долларов; когда мои брови поднимаются, де Пульпике отмечает, что похожая квартира в Лондоне стоила бы вдвое больше. Ни я, ни сегодняшний клиент не купят ее, но рано или поздно кто-нибудь раскошелится и станет наслаждаться видом, как когда-то представители французской знати. В сказках принц появляется on cue, «вдруг»; хрустальная туфелька оказывается впору; прекрасная пара живет долго и счастливо.

Доминик Алавуан уверена, что чудеса происходят совершенно незапланированно и неожиданно. В квартале Марэ тоже случались чудеса. «Золушка» – самая подходящая сказка для этого места. Трущобы превращаются в дворцы; мыши – в декоративных собачек на изысканных золотых поводках. Хочется верить, что на этом история заканчивается. Может быть, следующую квартиру на площади Вогезов купят за пять миллионов долларов. Возможно, «ренессанс Марэ» будет длиться вечно. Или не будет. Если любовь к трюфелям сменится любовью к биг-маку, если Марэ превратится в Диснейленд на Сене – что ж, такова жизнь. «Мы должны быть добры к моде, потому что она умирает такой молодой», – заметил французский писатель Жан Кокто. Сейчас поговаривают, что центром для самых продвинутых модников стала бывшая промышленная зона близ улицы Оберкампф в одиннадцатом районе. Ничто не стоит на месте. Марэ – модный в XVII веке, немодный в XVIII, ставший трущобами в XIX, с недавних пор опять шикарный – может вновь утратить свой блеск. В конце концов, «долго и счастливо» живут только в сказках.