Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Путешествия

Куба: потерянный край

Александр Щипин
05 марта 2009
/upload/iblock/26f/26f10aacf9cf95cb51ae1d5842d82bb0.jpg
Cами кубинцы курят мало: людей с сигаретами на улицах почти нет, а колоритные личности с большими сигарами, скорее всего, просто ждут, что вы с ними сфотографируетесь.
/upload/iblock/26f/26f10aacf9cf95cb51ae1d5842d82bb0.jpg
Cами кубинцы курят мало: людей с сигаретами на улицах почти нет, а колоритные личности с большими сигарами, скорее всего, просто ждут, что вы с ними сфотографируетесь.
/upload/iblock/128/128b483c1dc0ffd46adebf8c407f85b7.jpg
Гаванский Капитолий очень похож на вашингтонский с той лишь разницей, что кубинский вариант объемистей и сильнее тронут временем. Здание, в котором сейчас находится Академия наук, открыто для посещений.
/upload/iblock/128/128b483c1dc0ffd46adebf8c407f85b7.jpg
Гаванский Капитолий очень похож на вашингтонский с той лишь разницей, что кубинский вариант объемистей и сильнее тронут временем. Здание, в котором сейчас находится Академия наук, открыто для посещений.
/upload/iblock/839/8397a5f011daa5b2f8c7f8f32d55c0b7.jpg
По причине бедности, жары и отсутствия хозяйственных помещений некоторые кубинские семьи оставляют рабочих лошадей на ночь на крытых галереях домов. Зрелище красоты психоделической.
/upload/iblock/839/8397a5f011daa5b2f8c7f8f32d55c0b7.jpg
По причине бедности, жары и отсутствия хозяйственных помещений некоторые кубинские семьи оставляют рабочих лошадей на ночь на крытых галереях домов. Зрелище красоты психоделической.
/upload/iblock/adc/adc0195f42b8fe89d6f383b366ac3327.jpg
На Кубе считают, что девушка становится женщиной в 15 лет. Поэтому для кубинской девушки кинсеаньера (пятнадцатый день рождения) – главный праздник. Обычно он обходится в $300–500 – огромные деньги. Если американцы сразу после рождения ребенка начинают откладывать на колледж, то кубинцы копят на кинсеаньеру.
/upload/iblock/adc/adc0195f42b8fe89d6f383b366ac3327.jpg
На Кубе считают, что девушка становится женщиной в 15 лет. Поэтому для кубинской девушки кинсеаньера (пятнадцатый день рождения) – главный праздник. Обычно он обходится в $300–500 – огромные деньги. Если американцы сразу после рождения ребенка начинают откладывать на колледж, то кубинцы копят на кинсеаньеру.
/upload/iblock/9a0/9a0c9369be1217dfef0a4f1a275a6095.jpg
Гиды вдохновенно талдычат, что вода в Рио Мьель (Медовой реке) волшебная и, искупавшись в ней, вы останетесь в Баракоа навсегда или, по крайней мере, вернетесь сюда снова. На деле вода как вода — даже не сладкая.
/upload/iblock/9a0/9a0c9369be1217dfef0a4f1a275a6095.jpg
Гиды вдохновенно талдычат, что вода в Рио Мьель (Медовой реке) волшебная и, искупавшись в ней, вы останетесь в Баракоа навсегда или, по крайней мере, вернетесь сюда снова. На деле вода как вода — даже не сладкая.
Попав в водоворот гаванской суеты, наш корреспондент испытал острый приступ мизантропии, разочаровался в самой идее мегаполиса и отправился на противоположный конец Кубы – в заповедный край, где и обрел душевный покой.
Я пью дайкири во «Флоридите», когда мне приходит в голову, что я, может быть, умер. За секунду до этого пожилая кубинка, показывавшая канадцам из-за соседнего столика футболку с эмблемой бара, поймала мой взгляд и изобразила какой-то сложносочиненный жест. Видимо, он означал, что у нее полно точно таких же футболок, лежащих вон за той занавеской, и, если я подожду буквально две минуты, она с удовольствием принесет их все, поскольку я необыкновенно милый молодой человек, и будет счастлива продать мне втридорога этот скромный сувенир. Я мотаю головой: «No, gracias» и пью свой дайкири, стараясь больше не смотреть по сторонам. Я приземлился в аэропорту имени Хосе Марти часа три назад, а от этой фразы «Нет, спасибо», которую я произношу каждые четыре минуты, уже порядком устал. «Май френд, ду ю вона бай сигарс? Вери гуд прайс, онли фор ю!» – приветливые кубинцы идут рядом, заглядывают в глаза, рассказывают про дядю, который работает на сигарной фабрике и может достать абсолютно неподдельные сигары по совершенно смешным ценам. Их десятки, сотни, тысячи. Наверное, если посмотреть на Гавану сверху, то можно увидеть, как за каждым иностранцем в цветастой рубашке движется сгусток тьмы, из которого каждую минуту высовывается протуберанец, материализуется в улыбчатого фарцовщика, а затем втягивается обратно. Это явно мой личный ад, на скорую руку построенный для меня, – место, где человека ни на секунду не оставляют в покое. Я не сплю вторые сутки: в Москве уже семь утра, а на Кубе всего одиннадцать вечера. Оставаться в гостинице было бы глупо. Идею погулять по Старой Гаване, самой туристической части города, тоже трудно назвать умной: четыре года назад я исходил эти места вдоль и поперек. Капитолий, так напоминающий вашингтонский, что на ум приходят некоторые обряды распространенного на Кубе вудуизма. Сигарная фабрика «Партагас», где предложений купить сигары становится столько, что я превращаюсь в заводную игрушку: no-gracias-no-gracias-no-gracias-no-gracias. Китайский квартал, из которого куда-то ушли все китайцы. Яхта «Гранма», на которой Фидель Кастро, Камило Сьенфуэгос и Че Гевара приплыли на Кубу свергать диктатора Батисту. Старые американские автомобили, колониальная архитектура, собор Сан-Кристобаль, крепость Кабанья на другом берегу гавани, набережная Малекон, где вечерами тусуется пол-Гаваны, гостиница «Амбос Мундос», где Хемингуэй жил, бар «Ла Бодегита дель Медио», где Хемингуэй пил мохито, бар «Флоридита», где Хемингуэй пил дайкири, дерево, под которым Хемингуэй мочился… И хотя дерево я придумал только что, автор «Старика и моря», который пил, наверное, в каждом кабаке Гаваны, сильно помог туристическому бизнесу Кубы. «Бодегита» увешана фотографиями побывавших здесь знаменитостей от Пьера Ришара до Наоми Кэмпбелл, а стены между снимками густо исписаны посетителями. Под самым потолком, на высоте метров трех с половиной, видны огромные буквы «МВД РФ». Лестницу они, что ли, попросили? Мохито в «Бодегите» на самом деле самый обыкновенный, к тому же ходят слухи, что Хемингуэй там практически не бывал. Но кого это волнует? Зато дайкири во «Флоридите» действительно хороший. Правда, каждые пятнадцать минут организованно вваливаются бодрые туристы и выпивают по коктейлю. Они что-то громко шутят про алкоголизм Хемингуэя. Экскурсовод терпеливо улыбается. Выпив свои дайкири, туристы исчезают, но на их места сразу же садятся новые. Они повторяют те же самые реплики, но уже на другом языке – английском, итальянском, французском, русском. Наверное, так выглядит личный ад Хемингуэя. Гавана вообще напоминает город из постапокалиптической фантастики. Кажется, сюда в середине прошлого века приплыли какие-то боги и, покуролесив два десятилетия, исчезли в неизвестном направлении. В конце 40-х они играли в дикий колониальный капитализм: толстые миллионеры, коррумпированные чиновники, ловкие гангстеры, саммит мафии в гостинице «Насьональ» 1946 года, пузатые машины, белоснежный, как песок на пляжах Кайо-Ларго, кокаин. Для пущей культурности импортировали Великого Писателя и дали ему Нобелевскую премию. Наигравшись, боги устроили революцию и стали проповедовать радость труда, аскезы и любовь к ближнему. Эти двадцать лет были прожиты в таком бешеном ритме, что город так и не нашел в себе сил двигаться дальше, навечно застряв на рубеже 50–60-х. Старые дома, старые машины, автографы Хемингуэя, майки с Че Нерукотворным. После того как боги уплыли куда-то дождливой ночью, в Гаване поселились какие-то посторонние люди. На миллионеров или мафиози они не похожи, Хемингуэя, скорее всего, не читали, а что касается революции, то и c Фиделем, кажется, им уже не по пути. Сидеть во «Флоридите» больше невозможно. Путеводители не рекомендуют гулять по Старой Гаване ночью, утверждая, будто это опасно. Ерунда – в Гаване не опасно нигде и никогда. При этом некоторые кварталы выглядят страшновато: натуральные трущобы, где на ступеньках сидят крепкие молодые люди и разглядывают прохожих, к которым у них накопилось много вопросов. Но вместо «Закурить есть?» они спрашивают: «Ду ю вона бай сигарс?», а вместо: «Ты с какого района?» интересуются: «Вер а ю фром, май френд?» Кубинцев, пристающих на улицах к иностранцам, называют в зависимости от пола хинатерос или хинатерас. Хинатерос просто пытаются выпросить пару долларов, продают сигары, позируют для фотографий (как правило, живописные старики), рекламируют частные рестораны паладарс, предлагают услуги гида или выступают в качестве сутенеров хинатерас. Сами хинатерас предлагают в основном секс. Кубинские девушки владеют специальным тембром голоса, услышав который, понимаешь, что это неземное создание в чудовищной розовой майке всю жизнь ждало, сидя на парапете, именно тебя. Никакие они, конечно, не проститутки, но переспать с иностранцем за деньги не откажутся. А если не хочешь секса – то и не надо. Угости, например, ромом. И дай пару долларов. Ладно, я пошутила. Я вообще не такая. Давай один доллар. Секса точно не хочешь? Парочка, которая идет чуть впереди по пустынному Пасео Марти, на хинатерос вроде не похожа. Парень и девушка – обоим лет по двадцать пять. Увидели меня, пошептались, идут дальше. И на том спасибо. Нет, все-таки заговорили. У него брат учился в Ленинграде. Я чуть не отвечаю: «Я знаю», у них у всех учились в России братья, дяди и двоюродные дедушки. Хотя зря я, наверное, злюсь – денег не просят, сигар не предлагают. Возвращаются из гостей, захотелось поговорить. Бывает. Так и идем вместе. Его зовут Луис, ее – Катарина. У них пятилетняя дочка. Луис предлагает рассказать, что можно посмотреть в Гаване. Видимо, все-таки попросит денег. С другой стороны – вдруг что интересное вспомнит? Садимся в уже закрывающемся баре маленького отеля. На полу лежит собака неожиданно большая: на Кубе почему-то редко увидишь собаку крупнее таксы. Луис берет бланк для счета и старательно пишет на обратной стороне названия достопримечательностей: кафе-мороженое «Коппелиа», кладбище Колумба, «Джаз-кафе», переулок Амель (он пишет «Амер»), где стоят огромные металлические скульптуры, а дома разрисованы граффити в афрокубинском стиле. Я везде был, я хочу спать. Но обижать Луиса не хочется, и я вежливо выслушиваю его советы. Наконец мы встаем и выходим из бара. Идем в разные стороны. Через несколько секунд Луис меня догоняет: не дам ли я ему долларов пять? На Кубе давно отменили свободное хождение североамериканской валюты, но все по привычке говорят «доллары». Я даю два, и Луис уходит с недовольным видом. В половине второго ночи я возвращаюсь в гостиницу, а в шесть утра сажусь в машину, чтобы ехать на другой конец Кубы, в город Баракоа. Самое подходящее место, чтобы сбежать из Гаваны. Во-первых, это крайне восточная точка острова и дальше просто некуда. А во-вторых, про Баракоа – как и про всю провинцию Гуантанамо, где он находится, – рассказывают какие-то легенды: райский уголок с нетронутой природой, где почти нет туристов. Наверняка привирают, но все равно надо проверить. Про Гуантанамо, конечно, слыхали все, но доезжают туда немногие: остальные, вырвавшись из Гаваны, довольствуются более раскрученными Тринидадом или Сантьяго-де-Кубой. А до 60-х годов в Баракоа вообще можно было добраться только морем: дороги и аэропорт здесь появились только после революции. Правда, мне не удалось купить билет на самолет, но это ерунда. Всего тысяча километров. Два водителя, которые будут сменять друг друга, уже загружают мои вещи в японский минивэн. Первый – чернокожий крепыш, напоминающий располневшего боксера. Второй похож на индейца – орлиный профиль и некрасивый чувственный рот. Сзади в машине висят на плечиках две голубые рубашки с коротким рукавом – в точно такие же одеты оба водителя. Мини-вэн проезжает через весь город, ныряет в туннель, выруливает на шоссе. Навстречу быстро встает солнце. Мы будем ехать восемнадцать часов, останавливаясь только для того, что заправиться и перекусить. Хочется спать, но я не умею спать сидя, поэтому через несколько часов впадаю в какой-то транс. За окном поля тростника, стервятники, терпеливо и страшно кружащие в небе, заросшие лесом горы, два облака, очень быстро плывущие навстречу друг другу. Я практически не вижу людей: даже в городке, где мы останавливаемся на бензоколонке и я выхожу размять ноги, почти нет прохожих. А те несколько человек, которые все-таки проходят мимо, деликатно отворачиваются. Судя по всему, Куба совсем не то, чем кажется. Это не Гавана – душная столица, и не Варадеро – туристическая резервация, где есть только пляжи и аниматоры без родины и такта. Подлинную Кубу нужно еще найти. Первую треть пути мы едем по настоящему автобану. После Санта-Клары он превращается в обычное двухрядное шоссе, а когда заходит солнце, кажется, исчезает вовсе. В темноте через каждые сто метров машина на первой скорости переваливается через какие-то ямы. Пятьдесят километров от Моа до Баракоа мы едем четыре часа. Я уже ничего не соображаю и бездумно смотрю на освещенный фарами кусок дороги. В полночь, когда я уже готов-таки заснуть, машина тормозит и водители одновременно поворачиваются назад: «Приехали». Когда они достают багаж, я замечаю, что на обоих уже свежие рубашки. В гостинице беру ключ, поднимаюсь в номер, выключаю кондиционер и открываю балконную дверь. Слышно, как под окном плещутся волны. В Баракоа две большие гостиницы: «Эль Кастийо» в центре, на высоком холме, и «Порто Санто» почти на окраине, но зато на берегу моря. Я выбрал море: именно здесь осенью 1492 года высадился Христофор Колумб. Хорошее место, чтобы начать знакомство с Кубой с чистого листа. На территории отеля стоит крест – копия того, что генуэзец вкопал в этот песок пятьсот с лишним лет назад. Оригинал хранится в соборе в центре города, и это старейший в Америке предмет, связанный с именем Колумба. Правда, за годы крест уменьшился раза в два – верующие отколупывали от него щепки. Утром я еду в лес. Во-первых, где еще отдыхать от мегаполисов, как не в этих зарослях, где прятались беглые рабы? А во-вторых, хочется посмотреть, каким был остров до прихода европейцев. Когда рассказывают о красоте Кубы, обычно вспоминают только разноцветных смеющихся людей или разноцветные облупившиеся дома. Природа же для большинства иностранцев заканчивается пляжами Варадеро. Поэтому в последнее время правительство пытается превратить Баракоа в столицу экологического туризма: вокруг города фантастическая концентрация девственных лесов, бухт, рек и гор. Все такое сочное, что кажется нарисованным. Официально лес называется Парк Александра фон Гумбольдта. Перед тем как углубиться в заросли, гид – коренастый лысый кубинец – просит не рвать цветы и листья. «У вас тут какие-то редкие растения?» – спрашиваю. «Ну, есть, конечно, много редких, – отвечает он, – но я, в основном, о вас беспокоюсь». Гид осматривается, срывает листик и сжимает пальцами черенок. На конце появляется молочная капля. «Если сок попадет на кожу, останется рубец. У нас им делают себе татуировки некоторые дети. Глупые дети». Следующие два часа мы карабкаемся по глинистым склонам, продираемся сквозь заросли, бродим речку Тако и наконец устраиваем привал. Искупавшись, я продолжаю допрашивать гида: – А тут есть какая-нибудь опасная фауна? Гид смотрит на меня с некоторой жалостью и ласково говорит: – С вами ничего не случится. – Да нет, мне просто интересно. Тут вообще водятся хищники? – Нет. – Ядовитые змеи? – Нет. – Опасные насекомые? – Нет. Терпение гида безгранично – раньше он работал школьным учителем. – Вы их всех перебили, что ли? – Их здесь никогда не было. Мне хочется пошутить что-нибудь про райский сад, но я молчу. Гид угощает меня сорванной с дерева гуавой. На обратном пути в город я решаю заглянуть в археологический музей. Он находится в многоярусной пещере, пронизывающей один из холмов, на которых стоит Баракоа. В пещере собраны предметы, оставшиеся от цивилизации таино – индейцев, когда-то населявших Кубу: скребки, трубки и палочки, вызывавшие ритуальную рвоту. Сейчас ни одного таино на острове не осталось: кого-то вырезали испанцы, кто-то умер от завезенных болезней, но основная часть, как утверждают кубинцы, покончила с собой, осознав, какими вероломными и алчными оказались белые люди. На самом деле потомки таино здесь, конечно, есть, но это уже не чистокровные индейцы. Точно так же на Кубе почти нет чистокровных белых или чистокровных негров. Соответственно, нет и проблемы расизма. Достаточно пробыть на Кубе несколько дней, чтобы перестать делить людей по цвету кожи. Слишком много оттенков. Рас здесь больше нет – просто кубинский народ. В отличие от советского народа, разделить его уже невозможно. «Make love, not war» в действии. В гостинице я переобуваюсь и думаю, что пора бы осмотреть город. Центральная часть Баракоа – это всего пять-шесть улиц, идущих параллельно набережной. На одном конце – крепость Ла-Пунта, на другом – крепость Матачин. Посередине – церковь Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон, где хранится колумбов крест. На набережной стоит маленькая гостиница «Ла Руса», которая когда-то принадлежала певице и танцовщице Магдалене Ровенской. Однажды здесь остановился Че Гевара. Почти весь город застроен одноэтажными разноцветными домами, только на окраинах появляются панельные многоэтажки. В начале XVI века здесь была столица Кубы, но постепенно ее стали переносить все дальше на запад, добравшись в итоге до Гаваны. А про Баракоа не то чтобы забыли, но надолго оставили в покое. Но даже сейчас, когда через горы проложили дорогу, открыли аэропорт и стараются привозить туристов, Баракоа все равно напоминает затерянный мир. Я гуляю по этому городу уже час, а никто даже не пытается выяснить, откуда я приехал. Уже не говоря о сигарах. На меня почти не обращают внимания. Мне начинает казаться, что я дома. Возвращаюсь в гостиницу и, немного заблудившись в темноте, сворачиваю в какой-то двор. Из окна серой пятиэтажки доносится пение. Я подхожу ближе. В небольшой комнате сидят человек десять и с удовольствием поют. Я слушаю пару минут, снова выхожу на улицу и теперь без труда добираюсь до отеля. На следующий день я еду на экскурсию по заливу Тако. Это почти круглая бухта с очень узким входом. Рыбаки часто пережидают здесь шторм. Мы плывем на моторной лодке вдоль мангровых зарослей. В заливе, говорит гид, живут четыре ламантина. Все смотрят в воду, но никого там, конечно, не видно. На берегу виднеются развалины. Оказывается, здесь раньше было поместье богатых американцев: в 50-е годы они помогали повстанцам, и Фидель, придя к власти, разрешил им остаться здесь жить. Пока я размышляю о том, что не так с этим городом, если абсолютно все здесь друг друга любят, девушка-экскурсовод зовет посмотреть на спаривающихся улиток. Спаривание должно продолжаться четыре часа. За ужином меня ждет еще одно открытие. До этого момента я был уверен, что кубинской кухни не существует. Все, что предлагают в ресторанах Гаваны, – это банальные и не очень вкусные вариации на тему птицы, морепродуктов и бобов. Здесь же весь стол заставлен блюдами, которые я вижу впервые: шоколадные шарики чороте, маленькие рыбки тети, завернутый в пальмовые листья кокосовый десерт кукуручо. Кажется, раньше мне постоянно подсовывали какую-то фальшивую Кубу. То ли боялись, что туристы испортят лучшее, что здесь есть, то ли справедливо полагали, что основной массе приезжающих больше ничего и не нужно. Ночью начинается гроза такой силы, что я просыпаюсь. Кажется, что в бухту вошла вражеская эскадра и бьет прямой наводкой по гостинице. Некоторое время я лежу, слушая залпы грома, потом засыпаю. Утром не видно никаких следов ночной непогоды, и за завтраком я осторожно интересуюсь у соседей по столику, не приснилось ли мне все это. Оказывается, не приснилось – если нам всем не снятся здесь одинаковые сны. В Гавану я возвращаюсь самолетом. Перед вылетом можно успеть подняться на гору Эль-Юнке – символ Баракоа, но я предпочитаю погулять по городу. На такие горы интереснее смотреть, чем взбираться. Рядом с церковью ко мне, наконец, подходит пожилой человек и предлагает купить шоколад: Баракоа знаменит своей шоколадной фабрикой, которую открывал еще Че Гевара. Я покупаю, тем более что понятия не имею, в каких магазинах он продается. Я грызу плитку и смотрю, как маленькая девочка несет картину. Она прислоняет яркий пейзаж к стене и идет за следующим холстом. Здесь много художников, известных далеко за пределами Кубы: Кабоверде, Пьедре, Элиадес. Говорят, при желании к ним можно даже зайти в гости, узнав адрес в одной из картинных галерей. Девочка приносит еще одну картину – портрет темнокожей женщины. Я думаю о том, что женщины в Баракоа красивее, чем в Гаване. Этот город напоминает заповедник, где хранится эталон Кубы, – на случай если эксперименты с капитализмом и социализмом зайдут слишком далеко и люди забудут, кто они такие. Смотрю на часы – скоро уезжать. Напоследок иду к набережной, сажусь на парапет и смотрю на море. В этот момент что-то происходит. Только через несколько секунд я понимаю, что слышу сотни детских голосов, одновременно кричащих, смеющихся и даже, кажется, поющих. В школе, стоящей за моей спиной, началась перемена. На набережную выбегают дети в одинаковой форме: желтые брюки или юбки и кипенно-белые рубашки. Увидев меня, они просят их сфотографировать. Пока я делаю несколько снимков, они с удовольствием позируют, время от времени заливаясь хохотом. Когда я ухожу, машут руками и кричат: «Спасибо!» По дороге мне попадаются новые группки школьников: младшие классы в красном, средние в желтом, старшие в синем или коричневом. Я не думал, что в Баракоа столько детей. Их все больше и больше – они выходят из каждого переулка и шагают мне навстречу. За несколько часов до отлета в Москву в Гаване начинается тропический ливень. Вместо того чтобы гулять по городу, я прячусь под колоннадой на Соборной площади и смотрю в беспросветное небо. Через площадь бежит насквозь промокшая девушка. Она так красива, что у меня не поднимается рука ее сфотографировать. Ко мне подходит высокий старик с пушистыми усами и представляется учителем сальсы. В руках у него две декоративные сигары. Я знаю, что сейчас он предложит сфотографироваться, будет учить сальсе и просить денег. Я говорю: «Извините, маэстро: у меня через пять часов самолет, я все уже потратил – денег нет ни сентаво». Вру, конечно, но эти разговоры уже утомили. Старик смеется, машет рукой и учит меня сальсе бесплатно.