Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Путешествия

Мировая прогулка. Часть вторая

Текст: Пол Салопек Фотографии: Джон Станмейер
21 июля 2014
/upload/iblock/d67/d673cec385b23ea99d1d8934c7f93945.jpg
Доисламский народ, набатеи, вырезали каменные гробницы Мадаин-Салих.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/472/472032b1edccbd2e9bece44de77a37a7.jpg
Вооруженный охранник стоит на страже, пока губернатор Мосад аль-Салим (крайний справа) развлекает гостей регаты на Красном море близ порта Янбу-эль-Бахр, большая часть которого была построена в 1970-х. 
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/c32/c32ed73cc2fa9c3dc413625a70aa65bc.jpg
Автор статьи Пол Салопек разбил лагерь среди двухтысячелетних набатейских гробниц в Мадаин-Салих.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/43d/43d09c0b98587887da3b4c43cdd3f4a0.jpg
В своем доме в Джидде мать-одиночка Ясмин Гахтани переоделась в удобную одежду, чтобы помочь сыновьям с домашней работой. В общественных местах Ясмин носит робу абайю.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/c14/c14223dc61cc9cd3211b864d31f4d254.jpg
«Кочевники по выходным» из Янбу-эль-Бахр, владельцы верблюдов, ездящие на внедорожниках, молятся в пустынном лагере класса люкс. Исчезающие обычаи пастухов-бедуинов до сих пор привлекают испытывающих ностальгию городских жителей Саудовской Аравии. 
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/f8c/f8c528ce08d5d35670dae6d46779e34a.jpg
Упавший локомотив некогда перевозил паломников по железной дороге Хиджаза, построенной османами. Во время Первой мировой войны местные племена под предводительством Лоуренса Аравийского регулярно атаковали поезда.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/9e6/9e669433021cd622348fb3e6fac5240f.jpg
В Дубе работник из Бангладеш наполняет бутыли для проезжающих мимо покупателей. Воду везут сюда из колодцев за 150 километров, а затем очищают. 
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/8dd/8dd66676bb8818c29be79fd1eb0286fa.jpg
На полях с засохшими финиковыми пальмами в Янбу ан-Накхл людям больше нечего искать – развивающиеся неподалеку прибрежные города истощили здешние грунтовые воды.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/472/472eac95ea02b3e77b7bd14ee5c8495b.jpg
В осыпающемся старом квартале Джидды сомалийский иммигрант собирает краюшки выброшенного хлеба и тару, которую принимают на переработку. Хлеб он продаст на корм животным.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/a1e/a1e9e750d92f2d23dd6ce448c6bba38e.jpg
Для молодого саудита с высшим образованием, но без работы, горная дорога в Эль‑Ваджх даже в сумерках не страшнее детской площадки – он ставит свой мотоцикл на дыбы.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/e44/e447754e62050a08b7dd4995287f6ba3.jpg
Пляж на берегу Красного моря – уютное, овеваемое бризами местечко для семейного пикника в Джидде.
Фото: Джон Станмейер
/upload/iblock/048/0484d64ba599e5fe0bca384266fb74c4.jpg
Веками колодец в оазисе Эль-Бид утолял жажду торговых караванов и паломников. Народные предания утверждают, что Моисей поил здесь своих овец. Теперь это лишь пересохшая яма. 
Фото: Джон Станмейер
Один из немногих путешественников XXI века, пешком пересекающих пустыни Хиджаза в Саудовской Аравии, Пол Салопек знакомится с караванами и паломниками, с родившимися и умершими империями.
В старом Хиджазе колодцы исчисляются тысячами. Мы идем от одного к другому. Иногда вода в них пресная, чаще соленая. Испещрив, словно оспинами, давно заброшенные караванные пути Аравийского полуострова, эти сооружения стали памятниками борьбы человека за выживание. В Хиджазе – легендарной области исчезнувшего Хашимитского королевства, некогда правившего красноморским побережьем Саудовской Аравии, – есть заброшенные и популярные колодцы. Есть колодцы, где царит атмосфера скорби или радости – и в каждом заключена Вселенная. Одна из скважин, Вади-Васит, Колодец забвения.
Хиджаз – перекресток, где Аравийский полуостров, Африка и Азия встретились, чтобы начать торговать с Европой.
Мы добрались до него жгучим августовским днем. Это середина более чем 1200-километрового пешего пути от Джидды до Иордании – пути, возможно, проделанного человеком впервые за последний век. Когда мы отдыхали в тени пары худосочных деревьев, к нам подошел бедуин. Он приехал на пикапе. Грузный, усатый бедуин, разводящий верблюдов, оказался дружелюбным, любопытным, разговорчивым и энергичным. Он принял нас за искателей сокровищ. Сам он приехал продавать артефакты. «Только посмотрите на это!» – говорит он, показывая оловянное кольцо. Железные ножны для меча. Затертую монету. Сколько лет этим вещам? Продавец не знает. «Kadim jidn», – говорит он. «Очень старые». Пожимает плечами. Хиджаз – перекресток, где Аравийский полуостров, Африка и Азия встретились, чтобы начать торговать с Европой. Это один из уголков древнего мира, где тысячелетиями проходили дороги путников. Люди каменного века, в поисках мест для охоты и рыбалки, продвигались из Африки на север по саваннам, которых больше нет. Представители первых мировых цивилизаций – ассирийцы, египтяне и набатеи – бороздили здешние пески, меняя рабов на золото и благовония. Римляне вторгались в Хиджаз. Здесь, среди темных вулканических холмов Мекки и Медины, зародился ислам. Паломники из Марокко или Константинополя наверняка пили из колодца Вади-Васит. Возможно, его воду пригубил и Лоуренс Аравийский. Никто не знает. Kadim jidn. «Берите! – говорит бедуин, подсовывая нам свои сиротливые находки. – Берите, почти даром!». Но мы отказались покупать у него сувениры. Навьючивая своих верблюдов, чтобы продолжить путь, мы снова заметили незадачливого торговца. Теперь он носится вокруг колодца. Он снял свое белое облачение и бегает по пустыне в нижнем белье. Бегает самозабвенно. Али аль-Харби, мой переводчик, делает фотографию. Авад Омран, погонщик верблюдов, хохочет. Но мне не до смеха. Этот бедуин не сошел с ума. Не употреблял наркотики. И он не разыгрывает нас. Думаю, он потерялся – как и все мы, когда теряем свою историю. Когда мы не знаем, куда идти. Белая фарфоровая чашка с черным, насыщенным кофе. Она стоит на отполированном деревянном столе в элегантном особняке портового города Джидда. Три вежливые местные женщины без конца наполняют чашку. Они говорят по очереди, желая развеять распространенные заблуждения о Саудовской Аравии, как-то: в королевстве живет однородное общество; его культура втиснута в рамки ислама; нация глупеет, становясь обществом потребления и нефтяных долларов. Нет. Саудовская Аравия, говорят они, это человеческая мозаика. Она объединяет множество своеобразных регионов и культур: шиитов на востоке, йеменцев на юге, левантинцев на севере и твердыню бедуинских племен в центре – пуританский оплот наджди, дом правящей династии Аль Сауд. Более того, женщины говорят, что в Саудовской Аравии не найти региона столь же независимого и гордого, как Хиджаз. Обретя полную независимость к концу Первой мировой войны, Хиджаз был захвачен и присоединен династией Аль Сауд лишь в 1925-м. Взаимоотношения между религией и географией здесь до сих пор противоречивы, сложны и напряженны. С одной стороны, священные земли и города, закрытые для неверующих. С другой – самый многонациональный и либеральный уголок Саудовской Аравии, плавильный котел культур, коммерческий центр и нервный узел миграции с пестрыми вкраплениями заимствований из Азии, Африки, Леванта. Хиджаз – это Калифорния Саудовской Аравии. Лайла Абдулджавад, защитница культурного наследия, рассказывает: «Хиджаз привлекал паломников со всех уголков мусульманского мира. Как могло это не отразиться на нашей культуре? Наше главное блюдо – бухарский плов из Центральной Азии; наши традиционные ткани – индийские; мы говорим с египетским акцентом!» Сальма Алиреза занимается традиционной вышивкой. «Женщины Хиджаза не привыкли носить абайи, аскетичные черные платья, насаждаемые правящими наджди, – говорит Сальма. – Наши женщины в общественных местах обычно носили яркие красные и синие платья. Такова традиция. Но в 1960-х все изменилось. Нефтяные деньги потекли рекой. Мы стали быстро модернизироваться». Разговор продолжает молодая женщина Рабия аль-Фадель, консультант по маркетингу: «Выделяется ли сегодня Хиджаз? Оглянитесь вокруг!» Ответ действительно очевиден. Женщины сидят за столом, не пряча лиц. Они носят повседневную западную одежду: блузки и джинсы. Подобную встречу было бы сложно организовать в столице, Эр-Рияде, где гендерная сегрегация и племенные обычаи настолько сильны, что, скажем, мужчина не стал бы произносить на людях имя своей матери. Дом, в котором мы беседуем, может похвастаться элегантным дизайном и минималистской роскошью, а его декор смотрелся бы органично в любой точке земного шара. На улицах Джидды во множестве располагаются художественные галереи, кафе, променады, музеи – как и положено культурному центру Саудовской Аравии. «Чувство культурного самосознания жило в Хиджазе тысячелетиями. Оно включает собственную музыку, кухню, народные предания», – рассказывает мне Абдулджавад. – Мы делаем первые, робкие шаги, чтобы спасти хоть малую толику всего этого от экспансии». Пройдя более 500 километров на север от Джидды, мы остановились у пересохшего колодца Эль-Амарах. По долине, покрытой искрящейся солью, к нам приближалась Toyota HiLux, железный верблюд современных бедуинов. В наши дни пересекать Саудовскую Аравию пешком стало гораздо скучнее, чем пару поколений назад, когда складчатую шкуру пустыни еще растягивали, словно колышки, черные шатры бедуинов. Знаменитые кочевники Хиджаза – балави, харб, джухайна – осели в городах, пригородах, офисах и армейских бараках. Современная Саудовская Аравия сильно урбанизирована, не уступая в этом аспекте США. Впрочем, и здесь осталось несколько верных вековым традициям крепких орешков. Один из них спускается с грузовика – седобородый старик в запятнанной тобе, классическом местном мужском платье. Он привез нам подарок. «У нас так принято», – говорит пожилой мужчина, назвавшийся Абу-Салехом. Он обводит мозолистой рукой окружающую пустыню: «Мы привечаем всех путников». На горизонте ни души. Абу-Салех покинул нас с простым «В добрый путь». Его подарок: маленький колодец доброты – помятая стальная чаша, полная верблюжьего молока. Колодцы старого Хиджаза, устроенные когда-то из острейшей необходимости, постарели, осыпались и обветрились, превратившись в артефакты. Самые первые из этих фрагментов инфраструктуры были построены в 638 году нашей эры халифом Умаром; каждый на расстоянии ровно дня ходьбы от предыдущего. «Путешественник – это человек, достойный защиты», – заявил правитель, перед тем как создать беспрецедентную и в своем роде революционную систему рекреационных пунктов древнего мира: промежуточные станции на пути паломников в Мекку, с фортами, водоемами, гостевыми домами, финиковыми рощами, больницами, каналами и даже с указателями. Мы измеряем шагами те же пути – вьющиеся сквозь пустыню дороги, отшлифованные бесчисленными шаркающими верблюдами и несметными ногами в сандалиях. Этими колодцами пользовались учителя из Томбукту и испанские торговцы, искавшие благовония. В XIX веке из них пили изнывавшие от солнца европейские исследователи, бродившие по Хиджазу в облике пилигримов. К северу от города Эль-Ваджх мы развьючили своих верблюдов возле колодца. Этот останец под названием Эль-Антар устарел век назад, с появлением пароходов. В наши дни он и вовсе выглядит абсурдно – сегодняшние паломники проносятся высоко в небе на «Боингах-777». Я перегнулся через край. Пахнувший из темной глубины влажный воздух охладил мне щеки. Откуда-то снизу донесся щебет перепуганных птиц. Я подумал, что, в сущности, Хиджаз – это царство всего заброшенного. Только благодаря длинному каравану иноземных хроникеров Хиджаз до сих пор может вызывать у немусульманского мира романтические чувства. Интерес к этим краям возник не сегодня. Например, в XIX веке швейцарский путешественник Иоганн Людвиг Буркхардт отправился в сердце ислама под видом нищего – «разорившегося джентльмена из Египта» – и так никогда и не вернулся домой. Он умер от дизентерии и был похоронен в Каире по мусульманским обычаям. Был также выдающийся и напыщенный англичанин, Ричард Фрэнсис Бертон, который, если ему можно верить, прикоснулся непосредственно к святая святых, Каабе – массивному кубу из вулканического камня, установленному в Мекке, кубу, на который должны ориентироваться, творя намаз, все мусульмане. Эти европейцы видели мир, застывший во времени. Они застали городки на побережье Красного моря, построенные из сверкающих блоков белых кораллов, с арочными дверьми и ставнями, выкрашенными в цвет морской волны или в глубокий синий, как тюрбаны кочевников. Они проезжали обнесенные стенами города, чьи ворота со скрипом закрывались на ночь. Они гнали верблюдов галопом от одного укрепленного оазиса к другому вместе с длинноволосыми суровыми бедуинами. (Бертон: «Добраться до Мекки мы смогли лишь после очередной стычки, и роскошный верблюд передо мной был убит пулей, прошедшей сквозь сердце»). Этот литературный Хиджаз, если когда-то и существовал в действительности, уже давным-давно исчез под современными пригородами и торговыми комплексами, выстроенными в американском стиле. Однако, выбравшись из старого паломнического порта Эль-Ваджх, мы наткнулись на призрак одного из известнейших ориенталистов. Мужчины прочищают колодец. Он укрыт среди высоких каменных стен крепости Эль-Зурэйб, возведенной османами 400 лет назад. Рабочие достают на поверхность снаряды – пушечные ядра, похожие на заржавевшие ананасы. Боеприпасы побросали в шахту в панике, вероятно, в январе 1917 года. Тогда арабская армия быстро приближалась верхом на верблюдах. Племена Хиджаза восстали против своих правителей, заключивших альянс с Германией. Иностранец, разжегший восстание, – 166 сантиметров ростом, он обладал просто мазохистской твердостью – скакал в стане нападавших. Бунтарь писал об арабской кавалерии: «Они носили ржаво-красные, окрашенные хной туники под черными плащами, а также мечи. У каждого на крупе верблюда, скрючившись, сидел раб, который помогал управляться с ружьем и клинком в бою, приглядывал за верблюдом и готовил еду в пути». Томас Эдвард Лоуренс, более известный под именем Лоуренса Аравийского, стал одним из первых героев постмодернизма – порочным суперменом. Молодой британский офицер разведки и специалист по Средним векам с Оксфордским дипломом, он страстно желал, устроив переворот, вернуть свободу арабскому миру, изнемогавшему под прогнившим ярмом османов. Однако его мучило горькое знание: сражавшихся бок о бок с ним хиджази предадут европейские колониальные державы, которые растаскают Средний Восток на куски после Первой мировой войны. «Лоуренс аль-Араб», – говорю я работникам форта, указывая на взрывоопасные снаряды. Это имя им ни о чем не говорит. Лоуренса в Саудовской Аравии практически забыли. После войны он встал не на ту сторону. Его государь Фейсал, политически умеренный принц династии Хашимитов из Хиджаза, проиграл битву за власть свирепым племенам из внутренних регионов под предводительством будущего короля полуострова, Ибн Сауда. «Это был народ взлетов, идей, раса гениев-одиночек, – описывал Лоуренс своих товарищей хиджази. – Пустынный араб находил высшее удовольствие в том, чтобы сознательно себя осаждать. Он видел роскошь в отречении, самопожертвовании, самоограничении. Он делал обнаженный разум столь же чувственным, сколь обнаженное тело. Вероятно, он спасал собственную душу, но не в опасностях, а в тяжком эгоизме». Вот что случается, если смотреть в колодцы Хиджаза, – человек видит в них собственное отражение: Лоуренс, имперский аскет, описывал самого себя. Колодцы добродетели: пластиковые стаканчики с водой, тысячами расставленные на каменном дворе в Медине. Сейчас рамадан, месяц поста и святейший месяц мусульманского лунного календаря. У Масджид ан-Набави, второй исламской святыни – мечети, где погребен пророк Мухаммед, – по меньшей мере 60 тысяч правоверных собирается на закате, чтобы разговеться после дневного голода. Они прибывают из всех уголков света. Я вижу индусов и африканцев. Я слышу французскую речь. Я не мусульманин, но постился весь месяц из уважения. Напротив меня дородный паломник из Афганистана, рыжеволосый Нуристани, опускается на колени перед одной из порций еды, которые раздаются здесь ежедневно. Он протягивает мне свой апельсин. Я отдаю ему свой. Смеясь, мы меняемся едой несколько раз. Через громкоговоритель имам созывает толпу на молитву. Они молятся. Мы едим в тишине под гаснущим желтым небом. Странные новые колодцы на дорогах Хиджаза: машины, рычащие посреди пустыни. Их алюминиевые поверхности блестят на солнце. Металлические галлюцинации. Резиновые, пластиковые. Это наружные электрические охладители. Вода из них течет настолько студеная, что зубы сводит. Мы встретили сотни таких механических алтарей, называемых асбила: набожные мусульмане устанавливают эти общественные фонтаны за свой счет, чтобы снискать благоволение Аллаха. Когда-нибудь их заржавленные детали, торчащие из кочующих дюн, озадачат археологов. Как может какое-либо общество позволить себе охладить стакан воды в раскаленной пустыне? Это кажется невозможным. Загадка. И все же асбилы, из которых мы, исполненные благодарности, наполняем свои фляги, существуют благодаря другим колодцам – пробуренным на отдаленных нефтяных месторождениях в Восточной Саудовской Аравии. «Мы променяли свое прошлое на деньги, – сетует Ибрагим, инженер-гидротехник в порту Эль-Ваджх. – Где 200-летний дом моего деда, построенный из коралловых блоков? Снесли. Где доки, куда на лодках доу из Эритреи привозили верблюдов? Исчезли. Где наш каменный городской маяк, который в море было видно за 20 километров? Лежит в руинах. Никому нет дела. Это все старье. У него нет экономической ценности». Некоторые хиджази обвиняют сторонников ультраконсервативной версии ислама в уничтожении старины. Так, только в последние годы городские историки протестовали против разрушения старых районов Мекки и Медины, в том числе и против снесения древних построек, связанных с самим Мухаммедом. По официальной версии, это делалось, чтобы предоставить необходимые услуги двум миллионам паломников, переполняющим города во время хаджа. Впрочем, религиозные власти часто давали согласие и на снесение памятников культуры. Ваххабиты подчеркивают, что все доисламское прошлое – это джахилия, эпоха невежества. И они боятся, что даже сохранение исламских мест может привести к почитанию объектов, а не Бога – это ширк, идолопоклонство. Заметим, что самые громкие причитания об исчезающем наследии старого Хиджаза доносятся из-за пределов Саудовской Аравии. «Очень сложно заинтересовать молодых сауди в их собственной истории, – сетует Малак Мохаммед Мехмуд Байесса, мэр сохранившегося старого города Джидды. – В школах этому не учат с достаточной серьезностью». Стремительные экономические перемены. Модернизация. От шатров к Twitter и стеклянным небоскребам за каких-то три поколения. Должно быть, Европа чувствовала себя так же в эпоху промышленной революции. Поразительно, что Париж выжил. Тем временем в рыбацких городках вдоль побережья Хиджаза последние местные рыбаки, надрываясь, поют морские песни в мой диктофон. Песни эпохи деревянных доу. Песни о теплых ветрах Красного моря. О красавицах, ждущих в портах. Эти рыбаки-хиджази, большинство из которых сдали свои лодки в аренду иммигрантам из Бангладеш, заслужили своих собственных антропологов. Исследователи из Университета Эксетера в Англии говорят: «Важно запечатлеть последние клочки подлинных песен, пока они не превратились в имитации». Мы медленно продвигаемся к Иордании. Проглатываем по четыре литра воды в день. Разыскиваем колодцы памяти. В Джидде художница отдала дань почтения утерянному миру, выставив на стенах старого города изображения своего деда, сидящего в окружении членов исчезнувшего меджлиса – традиционного совета, который собирался в домах аристократов Хиджаза. В Медине директор музея посвятил семь лет созданию диорамы площадью в пять квадратных метров: он изобразил сердце святого города с его запутанными аллеями и лимонными деревьями. Эти неподвластные времени черты стерли, чтобы освободить место для высотных гостиниц. («Старики приходят сюда поплакать».) Прошлое – противоречивая тема в любой стране. Эр-Рияд потратил почти миллион долларов на музей, посвященный железной дороге Хиджаза с конечным пунктом в Медине – романтизированной арабской версии Восточного экспресса. Древние кварталы Джидды также открыты для посещения, как объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. Примечательно, что правительство выкупило для реставрации целый город с восемью сотнями домов, заброшенных и разрушавшихся на протяжении 40 лет. «Это наш крупнейший эксперимент, – говорит Мутлак Сулейман аль-Мутлак, археолог Государственной комиссии Саудовской Аравии по туризму и реликвиям, а также куратор древнего караван-сарая Эль-Ула. – Мы стали чаще оглядываться назад. Это хорошо». Мутлак – очень дружелюбен. Он ведет меня, пробираясь в своей белой тобе по обнесенному стенами городу-призраку южнее Мадаин-Салиха. На засыпанных средневековых улочках он прыгает через обрушенные арочные проемы. Мутлак показал мне дворики, где купцы восемь веков торговали благовониями, ляпис-лазурью и шелком. Легендарный мусульманский исследователь Ибн Баттута проезжал здесь в XIV веке, превознося честность жителей Эль-Улы: паломники оставляли тут на сохранение свой багаж, направляясь в Мекку. Мой проводник гордится этим фактом. Юношей он здесь жил и работал. В 1970-х местных обитателей массово переселили в современные квартиры. «Я помню», – говорит он, улыбаясь. Мутлак рассказывает о странствующих торговцах, тюками грузивших египетские ткани. О фермерах, которые в потемках возвращались домой с полей. О женщинах, которые вели беседы через окна, занавешенные из скромности. Колодец памяти: очки Мутлака, оживленно сверкающие среди потускневшей археологии его детства. Через шесть месяцев ходьбы я распрощался со своими гидами Али и Авадом. Я пересек границу Саудовской Аравии и Иордании в городе Хакль. Моя поклажа невелика – рюкзак блокнотов, скрепленных резиновыми кольцами. Тысяча двести пятьдесят пять километров слов. Страницы, испещренные записями об испепеляющей жаре. Чернильные карты с дорогами пилигримов. Видения огненных врачевателей бедуинов. Направления на дальние колодцы. Я остановился у магазинчика и купил бутылку питьевой воды: маленький пластиковый колодец. Я смотрю на юг, в даль за заливом Акаба, в сторону Хиджаза. Место, скрытое завесой тайны. Кромки его древних колодцев изрыты канавками от веревок, стершихся в пыль, давно унесенную ветром. Я глотнул воды. Вопиюще обычный вкус.