Рейтинг@Mail.ru
Поиск
x
Журнал №193, октябрь 2019
Журнал №71, сентябрь–октябрь 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Путешествия

Париж: любовь на Сене

Текст: Кэти Ньюман Фотографии: Уильям Альберт Аллард
30 мая 2014
/upload/iblock/cba/cba7676676ec028f7cdb626d1dc68518.jpg
Сена – сердце Парижа, торговая артерия, источник вдохновения для художников и место романтических свиданий. Поднявшись на борт плавучего ресторана «Халиф», влюбленные попадают в сказку.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/b38/b384c757b952ae5e1c722639bbc28677.jpg
Река течет через Париж с востока на запад, встречая на своем пути 37 мостов. Этот снимок сделан с Эйфелевой башни.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/54f/54f4763c7638c8b89b65a5f7b0a6c8a5.jpg
В Париже даже мороженое едят с особым французским шиком. Каждое лето часть береговой зоны на целый месяц превращается в пляжи под сенью пальм.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/dd6/dd6b218a338b4f38b60ab000900ed369.jpg
Над мостом Святого Людовика разливается мелодия в исполнении Дэвида Виницки, скрипача классической школы.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/d83/d83e3eaf77b506dea19c8c3d5daabe06.jpg
«Сена – маленькая деревня, – говорит хозяин плавучего дома. – Это город в городе». Набережная Конти – отличное место для пробежки, пикника или прогулки с собакой.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/e62/e6260a022001f483e925f70535daa707.jpg
Сегодня остров Гранд-Жатт – такой же зеленый оазис, как и в XIX веке, во времена художника Жоржа Сёра. 
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/e89/e8939cc0833750f1c1e539eafa6c2990.jpg
«Парижу несколько сотен лет. И в Париже кажется, что все эти долгие годы ты прожил здесь», – говорил писатель Джеймс Болдуин. Обрамляя мансардную крышу Лувра на другом берегу, часы Музея д’Орсэ отсчитывают неумолимый бег времени.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/1d7/1d778e3219b8cef38ddad40b3eaf610a.jpg
Пляжи, которые появляются на берегах Сены каждый июль и август, дополняются песком, шезлонгами и зонтиками.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/158/1586c75f427af56d406b62b3316c3485.jpg
Музыкант играет на мосту Искусств, увешанном замками с именами влюбленных – эта мода началась лет пять назад.
Фото: Уильям Альберт Аллард
/upload/iblock/c58/c589dd6f7fea4990ad08986fb3d0dd39.jpg
Сена протекает рядом с Эйфелевой башней – символу триумфа французской инженерии XIX века уже стукнуло 125 лет.
Фото: Уильям Альберт Аллард
Почти каждое утро, ровно в девять, работники речной спасательной службы облачаются в водолазные костюмы и отправляются к острову Сите – осматривать дно Сены и выуживать велосипеды, столовые приборы, мобильники, распятия и пистолеты. Однажды им и вовсе попалась древнеримская пряжка.
Под мостом Искусств, увешанным медными замочками с именами влюбленных, попадаются ключи – парочки бросают их в воду в знак того, что любовь скреплена навеки. У следующего моста вверх по течению – Пон-Нёф неподалеку от Дворца правосудия, где расторгаются браки, – на дне покоятся обручальные кольца, немые свидетели недолговечности любви. Сена – центральная артерия Парижа. За сотни лет она успела выступить в разных амплуа: торговый путь, водопроводный кран, сточная канава и стиральное корыто. Словно изогнутая сабля, река разрубает город на левый и правый берег. В былые времена на левом был приют богемы, а на правом – царство аристократии, но с годами социальные границы размылись. На острове Сите, у подножия ажурной каменной громады собора Парижской Богоматери, в мостовую вмонтирована бронзовая плита с изображением компаса. С этого места, которое французы называют point z?ro – «нулевая точка», начинается отсчет всех расстояний от Парижа. «Для парижан Сена – тоже своего рода компас, по ней можно ориентироваться в пространстве», – говорит Марина Ферретти, историк искусств и музейный хранитель. Река меняется с течением дня, со сменой времен года. Ее потоки поглощают обрывки жизни и смерти – потерянные пластмассовые игрушки, унесенные ветром воздушные шары, окурки (конечно же, «Голуаз»), пустые бутылки – а порой и мертвые тела. Вода струится, кружится, пенится. Бежит вперед, обрамленная монументальной архитектурой Парижа. Импрессионисты, словно алхимики, колдовали с ее светом, превращая его в серебристо-белую ртуть. Плоскую серую ленту с полотен своих предшественников они заставили искриться, отливая жемчужным блеском. На их картинах течет не только река, но и сама жизнь. У Клода Моне в предместье Аржантёй на Сене была плавучая студия, а постимпрессионист Анри Матисс устроил себе студию на набережной Сен-Мишель. Беря пример с импрессионистов, мы сделаем серию набросков – портретов реки, протекающей через жизнь парижан. На ее берегах, как на театральных подмостках, разыгрываются мелодрамы и трагедии. В антрактах можно наблюдать и комедийные сценки – уличные торговцы продают дешевые китайские эйфелевы башни в миниатюре, которые пользуются спросом у туристов со всего света, в том числе и из Китая. Увозя на родину нехитрый сувенир, покупатель, сам того не ведая, завершает полный круговорот. Я и моя лодка

Во французском языке одно и то же выражение означает удар молнии и любовь с первого взгляда. Так мужчины влюбляются в лодки.

В один прекрасный день 34 года назад молодой маркетолог Клод Тарро шел вдоль Сены по набережной Конти и вдруг увидел: продается голландская баржа «Катар» длиной 21 метр, построенная в 1902 году. «Я как раз искал себе квартиру», – вспоминает Клод. Было воскресенье. В среду он уже подписал контракт: «Только потом я понял, что там нет ни электричества, ни воды». Вдоль берегов Сены в Париже пришвартовано 199 барж – и, несомненно, к каждой из них пылает страстью чье-то сердце. В 1970-е годы, когда перевозить грузы на баржах стало невыгодно и их сменили поезда и грузовики, плавучий дом стоил дешево. Жизнь на барже не била по карману и не регламентировалась никакими законами до 1994 года, когда городские власти ввели жилищный налог, плату за швартовку и обязательное подписание договора на заселение. Дирижер и композитор Фредерик Шаслен разместил в гостиной у себя на барже «Каракалла» рояль «Стейнвей», а на кухне – трио из кофеварок, которые, когда готовится эспрессо, высвистывают в унисон одну и ту же ноту. «Как я ее любил, – вспоминает он свою первую баржу. – А жена не любила. Я подумал: жена, баржа, жена?… Баржа». «Это необычная покупка, – говорит Эрик Пиль, в прошлом психиатр, а ныне пенсионер и владелец “Ориона”. Баржа пришвартована напротив Эйфелевой башни. – Тут есть элемент риска. Но… иметь жилье и не быть привязанным к одному и тому же месту – что может быть лучше! Ведь что такое квартира? Коробка из-под обуви. Куда-куда, а в коробку меня уж точно не заманишь. Хотя бывают и другие западни», – раздумчиво добавляет он.

Пляж быстрого приготовления

Вечером 19 июля на Елисейских Полях показался грузовик c 36 пальмами. Они зимовали в Булонском лесу, и теперь пришла пора покинуть убежище. Пробравшись сквозь пробки в сопровождении полицейского кортежа, грузовик остановился у Пон-Нёф – самого старого, вопреки названию (Новый мост), моста Парижа. Через 26 минут кран поднял первое дерево высотой 7,5 метра и водрузил его на пляже, который, как по волшебству, за три дня появился на берегах Сены напротив здания Отель-де-Виль, где располагаются власти города. Это маленькое чудо совершается во французской столице каждое лето – вдоль реки обустраивается три настоящих пляжа, увенчанных пальмами. Песочница-на-Сене впервые появилась 12 лет назад по инициативе парижского мэра Бертрана Деланоэ. Чтобы освободить место для пляжа, на четыре недели перекрывается движение на скоростной магистрали Жоржа Помпиду, окаймляющей правый берег реки. «Это не бог весть какая наука», – говорит руководитель проекта Дамьен Массе, перечисляя все, что нужно для приготовления временного пляжа: 5500 тонн песка, 250 синих зонтиков, 350 лежаков, 800 стульев, 250 шезлонгов, 40 гамаков, 200 столов, четыре ларька с мороженым, шесть кафе, 800 метров деревянных ограждений; 250 человек на оборудование пляжа, 450 – на его обслуживание. На один летний месяц Сена превращается в городскую Ривьеру, где играют в пляжный волейбол, строят замки из песка, танцуют самбу, танго и брейк-данс, играют джаз и просто нежатся под солнцем. Люди плещутся, как волны, сливаясь в безмолвный гимн бесконечному разнообразию человеческих тел.

Какого цвета Сена?

«Когда на небе облака, на несколько минут река становится белой, как соль, – рассказывает Жан Эсселинк, в прошлом дипломат, а ныне владелец баржи “Солнце”. – Но потом она чернеет. Смотрите, сейчас вода зеленая». «Прозрачная», – говорит Мари-Жанна Фурнье, мэр Сурс-Сен – деревушки в Бургундии за 290 километров от Парижа, неподалеку от истока реки. Несмотря на столь немалое расстояние, можно смело сказать, что Сена берет начало в Париже. Еловая роща, где она пробивается из недр земли и убегает навстречу морю, спеша преодолеть долгий путь в 775 километров, в 1864 году по указу Наполеона III стала собственностью Парижа. Здесь, в своей колыбели, река прозрачна и чиста. На картине Моне «Берега Сены, остров Гранд-Жатт» река предстает розовой, белой и голубой, а у Матисса, когда он рисует мост Сен-Мишель, цвет воды отдает красным. Но с названиями красок и цветов во французском не все так просто, предупреждает Дорис Альб – художница, которая живет на барже «День солнца» у моста Искусств: «В немецком красный – он и есть красный. Но во французском красный может быть… ну, может, и красным… но с желтизной… или уходит в розовое… а может, никакой он и не красный, а только таким кажется». Какого цвета Сена? «Трудно сказать, – говорит Альб. – Река отражает жизнь и все вокруг. В ней смешалось бесконечное множество цветов и оттенков».

Ренессанс на реке

В 1960-е годы премьер-министр Жорж Помпиду нанес сокрушительный удар союзу Парижа и Сены, с обеих сторон сдавив реку скоростными магистралями. «Город должен принять автомобиль», – изрек он ничуть не менее безапелляционно, чем в свое время Мария Антуанетта, обронивашая знаменитое: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные». На самом деле разлад между парижанами и рекой начался еще в XVIII веке. Как рассказывает историк Изабель Бакуш, именно тогда королевские чиновники и городские власти начали очищать берега от рынков, прачечных и ремесленных мастерских, чтобы сделать Сену более пригодной для навигации. А когда в XIX веке берега сковали набережные, река окончательно отгородилась от парижан. «Она потеряла живую связь с городом и превратилась в музей, далекий от повседневной жизни людей», – рассказывает Бакуш. И вот наступает 2013 год. На сцену в очередной раз выходит мэр-социалист Бертран Деланоэ, управляющий французской столицей с 2001 года, отец парижских пляжей и системы проката общественных велосипедов и автомобилей и автор эксперимента по эко-выпасу скота, когда траву возле здания городских архивов вместо газонокосилок «подстригли» четыре овцы. В июне прошлого года, после многолетних прений, Деланоэ закрыл почти два с половиной километра скоростной магистрали на левом берегу, превратив их в зону отдыха с плавучими садами, ресторанами и детскими площадками. «Загрязненный воздух с дороги уносится прочь, освобождая место под открытым небом, где каждый может радоваться жизни», – провозгласил он. Но не все разделяли эту радость. «Я была против», – говорит Рашида Дати, мэр процветающего 7-го округа. Дати, дочь марокканского каменщика – пионер правых сил на политической арене. В туфлях на высоченных каблуках, облаченная в узкие джинсы и короткий черный пиджак, она беседует со мной в своем кабинете в здании Отель-де-Виль XVII века. «Обустройство этой территории стоило сорок миллионов евро, – заявляет Рашида. – Не лучше ли было вспомнить о том, что двадцать семь тысяч детей не имеют возможности ходить в ясли, и потратить эти деньги на помощь им – или на развитие общественного транспорта? Три четверти парижан пользуются метро, но уже много лет не выделялось никаких средств на поддержание его инфраструктуры». Разве новая зона отдыха не делает жизнь в Париже приятнее? «Париж – не развлекательный центр, – отрезает Рашида. – Нам надо работать». Она по-своему права, но надо признать и другое: в тихом оазисе на преображенном берегу напротив Музея д’Орсэ многие с удовольствием прячутся от городской суеты. «Мы парижане, но здесь забываешь о том, что ты в Париже», – делится впечатлениями Бертина Пакап, косметолог из округа Батиньоль на окраине столицы. Тут собралась вся ее семья. Дочка Элоина, раскрыв рот, смотрит представление двух мимов, а мать примостилась за столом для пикника. «Раньше мы ни за что не приехали бы в такой шикарный район, – говорит Пакап. – Он нам не по карману. А теперь здесь более демократично. Даже бесплатно можно хорошо отдохнуть».

Пассажиры

Вечером, когда стрелки часов приближаются к 18:20, у трапа, ведущего на борт «Флерон Сен-Жак» – светло-зеленой баржи, пришвартованной на окраине Парижа, – выстраивается небольшая очередь. Люди отправятся в ночное путешествие, не отплывая от причала – их ждут горячий ужин и удобная постель. «Мы называем их пассажирами из уважения», – объясняет Адриен Кассерон, директор плавучего приюта для бездомных, спонсируемого отделением Мальтийского ордена во Франции и организацией по защите животных «30 миллионов друзей» (собаки на борт допускаются). Это плавание – глоток воздуха в жизни, зажатой в тиски безработицы и нищеты. «В деревне, если останешься без работы, помогут соседи, – добавляет Кассерон. – А в большом городе ты один. Теряешь работу, семью – и оказываешься на улице. Не думайте, что здесь одни французы. Если в Мали или Афганистане разгорается военный конфликт, он доходит и до нас». Сегодняшние гости – одни с рюкзаками, другие налегке – поднимаются на борт. Им жмут руки и показывают койки. В 19:45 все садятся за стол. На ужин зеленая фасоль, рыба, сыр, йогурт и фрукты – все по-домашнему, рассказывает Кассерон. «Я раньше жил на острове Мартиника», – говорит 58-летний Рене. Задумчиво и печально он рассказывает, как потерял свою последнюю работу – он изготавливал корпуса для электронных приборов. «Производство перевели куда-то на сторону, я стал никому не нужен. Два месяца жил у сестры. Потом она меня выгнала. Семейные истории бывают непростые», – добавляет он, не желая вдаваться в подробности. За столом почти не слышно разговоров. Едят жадно, торопливо, то и дело тянутся за хлебом – второй, третий, четвертый кусок. После ужина трое «пассажиров» усаживаются играть в слова. Другие раздают карты. Рене набивает трубку табаком: «Днем я хожу на выставки или в библиотеку. Я не отчаиваюсь. Нужно быть сильным – сдаться проще простого. Пару стаканов пива, косячок – и все. Ты пропал». Патрик Деклерк, антрополог и автор книги «Выброшенные за борт», подсчитал, что в 2001 году в Париже было от 10 до 15 тысяч бездомных. По данным Национального института статистики, с тех пор их количество выросло в полтора раза. Но точные цифры никому неизвестны, и не исключено, что они гораздо выше. Кассерон встречает опоздавшего гостя. «Места для всех никогда не хватает, – говорит он. – Эта работа приносит огромное удовлетворение, но я всегда спрашиваю себя, достаточно ли того, что я делаю». Ступивший на баржу обретает крышу над головой. Ночлег на одну ночь как глоток воды. Чистой, незамутненной. Но всего лишь один глоток.

С водными лыжами вход воспрещен

В душный летний полдень, когда раскаленный асфальт пышет нестерпимым жаром, так и хочется окунуться в живительную прохладу реки. На нее как раз выходят окна кабинета шефа полиции, патрулирующей водную артерию Парижа. Можно купаться в Сене? – спросила я главу Речной бригады Сандрин Бержо. Ее суровый взгляд говорит яснее всяких слов – с ней шутки плохи. «Нет, – отрезала она. – Тридцать восемь евро». Это штраф за нарушение запрета. А если просто походить в воде? «Даже мизинец нельзя опустить», – следует ответ. Также запрещено: кататься на водных лыжах в некоторых зонах; привязывать причаленную лодку к деревьям, устраивать акции протеста и поднимать транспаранты. («Для этого есть улица», – комментирует Бержо.) Жестче карается неоказание помощи попавшему в беду. За это предусмотрен штраф до 75 тысяч евро и пять лет тюремного заключения. «Если на ваших глазах тонет человек, необязательно прыгать в воду. Но вы обязаны вызвать полицию», – объясняет Бержо. Кстати, раньше на каждом мосту висел спасательный круг, а теперь их днем с огнем не сыщешь. Немало постарались охотники за сувенирами.

Остановись, мгновенье

В три часа ночи Сена замирает, вода в ней напоминает чернила. Вереница барж проплывает мимо набережной Конти. Сложенные голубые зонтики на импровизированном пляже напротив Отель-де-Виль ждут утра, чтобы вновь раскрыться навстречу солнечным лучам. Светофор на правом берегу у моста Пон-Нёф загорается красным, хотя дороги пусты и регулировать нечего. Плавучий буй, охраняющий остров Сите, зелеными вспышками посылает в темноту сигналы азбуки Морзе. На разбуженных баржами волнах мягко покачиваются плавучие домики-лодки. Растревоженные швартовые канаты отзываются жалобным стоном. В окне на верхнем этаже Лувра загорается огонек. Может, это охранник решил проверить, на месте ли старые мастера? Спросить некого. Вокруг тишина.

Древний мореплаватель

Fluctuat nec mergitur – «Зыблема, но непотопима» – таков девиз, начертанный под изображением ладьи на гербе Парижа. Это девиз и многих парижан – вокруг ревут штормовые ветра, но они крепко держат штурвалы и не сдаются. 87-летний Рене Балинье с женой Ненеттой, младше его на год, живут на барже «Сиам» у Порт де Гренель. Баржу построил дед Рене. На ней родились и он сам, и его сын Марк. За свою трудовую жизнь баржа успела побывать в Бельгии, Голландии, Германии и Швейцарии, перевозя зерно, уголь и сталь. В семье Ненетты моряков не было. «Я работала секретаршей на севере Франции, – вспоминает она. – Жила на берегу. И вот однажды он приплыл на корабле». Они поженились в 1947 году. Она зовет его «старый шельмец». Он говорит, что она его лучший друг. Их дочь считает, что они слишком много ругаются. «Мы ругаемся, потому что мы живые люди. Когда умрем, тогда и замолчим, – говорит Ненетта. – Он был моряком, я – существом сухопутным. Когда мы поженились, я подумала – интересно, что это за племя». Она научилась жить жизнью моряков. Красить баржу, стоять у штурвала. Не бояться мышей, ютиться на девяти квадратных метрах. Отсутствие комфорта с лихвой окупалось пьянящим чувством свободы. Жизнь на воде бежала вперед, как река, и за каждой излучиной поджидали приключения. Каждый день дарил новый город, рисовал новый пейзаж – такое и не снилось тем, кто заперся в офисной клетке. «Работа у нас была как бесконечный отпуск», – вспоминает Ненетта. Двадцать семь лет назад супруги ушли на покой. «Можно было поселиться на суше. Но он отказался», – продолжает рассказ Ненетта. «Я бы чувствовал себя как в западне», – говорит Рене. У сына и дочери свои дети, своя жизнь. «Сиам» в нее не вписывается. Какая участь ждет баржу, когда ее обитателей не станет? «Может, когда мы умрем, наши дети не смогут ничего с ней сделать. Власти скажут, что ее нельзя здесь оставлять, надо куда-то деть», – говорит Рене. Скорее всего, баржу отвезут на судостроительный завод в Конфлане и превратят в груду лома. Я спрашиваю у Рене, как это делается. «Не буду рассказывать. Не могу, – отвечает он. – Представить, как калечат мою баржу – все равно что сердце из груди вырвать. С ней так много всего связано. Здесь прошла вся моя жизнь. Допустим, мы решим купить квартиру. Все отсюда вынесем. Выставим чемоданы на набережной. Когда моряк увидит свой корабль вот так, со стороны, он тут же и поймет, что все кончено. Это смерть». Рене вытирает слезы. После недавней болезни он стал хромать. У жены тоже проблемы со здоровьем. Их дочь боится, старики тут долго не продержатся. «Нас отсюда вынесут только вперед ногами», – непреклонен Рене.

На одной волне

«Сена – самая красивая улица Парижа, – утверждает Эрик Пиль, владелец баржи “Орион”, в прошлом заведовавший психиатрическими отделениями больниц в центре Парижа. – Я подумал, а почему бы не устроить так, чтобы это почувствовали и другие. Прежде всего люди с психическими расстройствами, которые практически полностью выключены из повседневной жизни». Ему представилась плавучая психиатрическая клиника – открытая, но защищенная, под на-дежной охраной. Врачи, медсестры и пациенты объединили усилия с архитектором, и четыре года назад на воду был спущен «Адамант» – причудливая конструкция со стеклянными стенами. Пациенты пьют кофе, перекусывают, советуются с врачами, занимаются чем-нибудь творческим или просто любуются открывающимся видом. С самого первого дня агрессия куда-то улетучивается. Отчего? Никто не может объяснить – пожимает плечами директор клиники Жан-Поль Хазан. «Может, все дело в том, что лодка качается», – высказывает предположение старшая медсестра Жаклин Симонне. «Психиатрическая лечебница всегда была отгорожена от внешнего мира, – говорит Хазан. – Тебя сажают под замок. А здесь весь мир тебе открыт. У нас тут тяжелобольные пациенты, но еще ни разу никто ни на кого не нападал... По-моему, мы сами тоже изменились, но не могу сказать, в чем именно». Четыре тутовых дерева у причала следят за сменой времен года: осенью желтеют, зимой сбрасывают листву, весной примеряют салатовый наряд, а с приходом лета облачаются в зелень. Мимо проплывает большой баклан – посланец благодатной природы. Свет, отражаясь от поверхности воды, рассыпается пригоршнями пятен, забрызгивая стены лечебницы. Снаружи видно все, что происходит внутри. Пространство текуче, говорит Симонне. Стекло стирает границу между двумя мирами. И вместе с ней – пусть даже только метафорически – рушится непроходимая стена между ними и нами – психически больными изгоями и так называемыми нормальными людьми. «Все мы в одной лодке», – считает создатель плавучей лечебницы архитектор Жерар Ронзатти. Пространство изменчиво, как и вода. Оно преображается с течением времени, его сотрясают общественные катаклизмы. «После революции монастыри служили тюрьмами, – рассуждает Рознатти. – В одном и том же пространстве человек может быть и в плену, и на свободе». Здание заключает в четырех стенах – или отпускает на все четыре стороны, и тогда дух, заполнив собой все пространство, взмывает ввысь и уносится вдаль. Создавая плавучую лечебницу, Ронзатти выбрал второй вариант – прозрачный «Адамант», открытый жизни. Все течет, все изменяется. Как река.