Поиск
x
Журнал №190, июль 2019
Журнал №70, июнь–август 2019
Это новый сайт National Geographic Россия. Пока мы работаем в режиме бета-тестирования.
Если у вас возникли сложности при работе с сайтом, напишите нам: new-ng@yasno.media
Путешествия

Умолкающие голоса

Текст: Расс Раймер Фотографии: Линн Джонсон
25 июля 2012
/upload/iblock/5d2/5d21c580d2a0a2fed813c8c9eeeb7861.jpg
Джонни Хилл-младший из Паркера, штат Аризона – один из последних носителей индейского языка чемегуэви: «Это словно птица, теряющая перья. Видишь, одно проплыло мимо, и все: еще одно слово исчезло».
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/1f3/1f3615cc1fa49b74072495e1f833ed78.jpg
Тувинский язык, Россия. Количество носителей – 235000. [ сонгаар ] назад|будущее [ бурунгаар ] вперед|прошлое Тувинцы полагают, что прошлое находится впереди, а будущее – сзади, и поэтому его не видно. Дети, решившие покататься на тарзанке рядом с Национальным музеем Республики Тыва, устремляются то в будущее, когда летят назад, то в прошлое.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/35f/35ff0a2122a4c11498d5c942848a41cc.jpg
Тувинский [ эзенгилээр ] ехать на лошади, вдев ноги в стремена|петь в такт езде на лошади В словах, обозначающих стили горлового пения, искусства тувинских пастухов, очень точно отражены характерные для этого искусства звуки. Эзенгилээр напоминает о ритмичном движении лошади, пущенной в галоп.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/378/3789e2ea7ca60704e1582434d2e17fb7.jpg
Тувинский [ хей аът ] небесный конь|вдохновлять Исполнитель горлового пения Ай-Хаан Ооржак аккомпанирует себе на игиле – смычковом инструменте, украшенном резной конской головой. Словом «небесный конь» певцы обозначают духовные глубины, из которых они черпают силу, чтобы петь гармонично.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/5b7/5b764b839180d0bf816946566d03d427.jpg
Ака [ shobotro vyew ] подсчитывать стоимость невесты с помощью палочек О тратах на свадьбу у ака договариваются с помощью бамбуковых палочек. Сваты со стороны жениха выкладывают несколько палочек, обозначающих деньги и подарки, а родственники невесты выдвигают встречные условия. Используя одни и те же палочки, семьи могут торговаться месяцами.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/cae/cae2c0376e7ba9fd78d5a0f43f5a3dca.jpg
Ака [ chofe gidego ] гадать по печени Брак не считается заключенным, пока не принесен в жертву бык – митхан и не осмотрена его печень. В данном случае вроде все в порядке: небольшое пятнышко может указывать на неприятность в будущем, но в целом супругов ожидает счастливая жизнь.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/2ba/2bab084ce42706febbacc2396a949857.jpg
Ака [ nichleu-nuggo ] деревенский старейшина|мудрый, сострадательный, терпимый Говардхан Нимасоу – богатый человек, муж восьми жен, отец 26 детей, владелец одного из редких в деревне бетонных домов. Однако статус nichleu-nuggo указывает также на присущие ему скромность и мудрость.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/fe8/fe86b8f988b779b3dcc0a9028fa1489f.jpg
Сери [ hant iiha chacomxoj ] тот, кому рассказали о древнем Исабель Чавела Торрес слепа и почти глуха, но до сих пор охотно делится с молодежью своими знаниями. В именах, которые сери дали животным и растениям, распространенным в пустыне Сонора и Калифорнийском заливе, содержится много сведений об особенностях этих видов.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/3c4/3c4fa7e49b439694145a436741ad7625.jpg
Сери [ atcz|azaac ] дочь младшего брата (младшей сестры) родителя|дочь старшего брата (старшей сестры) родителя У сери есть более 50 слов для обозначения родственных отношений – как, например, между этими двумя двоюродными сестрами, причем многие содержат указание на пол и очередность появления на свет. Женщины и мужчины используют два разных слова, чтобы сказать «мой отец».
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/53a/53ada819b5aa4985daf3fc2605a39eb9.jpg
Сери [ Miixni quih z hant ano tiij? ] Где зарыт твой послед? Так говорят сери, когда хотят узнать, откуда вы родом. Люди, появившиеся на свет до того, как рожениц стало принято увозить в клинику, знают точные места, где закопан их послед, присыпанный песком, золой и сверху – камнями.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/2d3/2d3e8a53bde3754905540993f7ab3de3.jpg
Тувинский [ артыжаар ] окуривать дымом можжевельника|очищать Тувинский шаман очищает дом от духа умершего родственника и изгоняет тьму дымом от горящего можжевельника. Клубы дыма наполняют комнату, а хозяева просят духов очага и дома защитить их.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/fea/fea978611a3c355f2e8bebcfa93e66dd.jpg
Язык ака, Индия. Количество носителей 1000–2000 [ tradzy ] ожерелье из желтых каменных бусин У ака есть более 26 слов для названия бусин, которые для них не только украшение, но и символ положения в обществе, и деньги. Малышка, которую вы видите на фотографии, получит это ожерелье в подарок на свою свадьбу.
Фото: Линн Джонсон
/upload/iblock/ceb/ceb27eaeae09375644fa1913fff5279c.jpg
Язык сери, Мексика. Количество носителей - 650–1000 [ ziix quih haasax haaptx quih no ccacaaixaj ] тот, кто энергично приветствует встречного, сообщая о своей радости либо о мирных намерениях Среди сери не распространены приветственные жесты вроде рукопожатия или взмаха рукой. Однако Хосе Роблес Барнетт показывает жест, которым сери пользовались, когда приходили на чужое стойбище, не замышляя ничего плохого.
Фото: Линн Джонсон
Каждые две недели на Земле становится одним разговорным языком меньше. К началу следующего столетия из примерно семи тысяч звучащих сегодня языков, половина, скорее всего, исчезнет, поскольку народы, говорящие на них, предпочтут перейти на английский, китайский или испанский. Что мы теряем, когда смолкает очередной язык?
Oднажды утром в начале осени Андрей Монгуш и его родители готовились к ужину: выбрали из своей отары черномордую, толстогузую овцу и опрокинули ее на брезент, расстеленный вблизи загона для скота. Дом Монгушей стоит в тайге, на краю бескрайних степей, а где-то за горизонтом – Кызыл, столица Республики Тыва. Это совсем недалеко от географического центра Азии, но с языковой и ментальной точки зрения семья живет не в центре, а на границе – на границе между стремлением к новому и привязанностью к привычному укладу жизни. Исторически тувинцы были скотоводами, кочевавшими по мере смены времен года с пастбища на пастбище вместе со своими овцами, коровами и северными оленями, разбивая на каждом новом месте становище из юрт – аал. Старшие Монгуши, вернувшиеся в свой аал после работы в городе, говорят и по-тувински, и по-русски. Андрей и его жена учат еще и английский: в их современной кызыльской квартире чуть не к каждому предмету приклеена бумажка с его английским названием. Они – музыканты Тувинского национального оркестра, который исполняет народные мелодии на традиционных тувинских инструментах, но в симфонических аранжировках. Андрей – мастер уникальной музыкальной формы – двухголосого горлового пения (хоомей).
Лингвисты полагают, что за ближайшее столетие нынешний языковый запас может сократиться вдвое. Более тысячи языков уже сейчас пребывают на грани забвения.
Когда я прошу студентов университета в Кызыле назвать самые труднопереводимые с тувинского на русский слова, они предлагают два: хоомей, поскольку горловое пение настолько связано с тувинской природой, что только тувинец может его понять, и хой озooр – тувинский способ забоя овец. Если забой домашнего скота можно рассматривать как одно из отношений между людьми и животными, то хой озooр можно описать как непривычное проявление близости. Человек просовывает пальцы сквозь надрез в шкуре овцы и разрывает жизненно важную артерию: животное умирает быстро и так незаметно, что если не проверить его глаза, то и не поймешь, что оно мертво. В языке тувинцев понятие хой озooр означает не только «забой скота», но и «доброта, гуманность»; оно относится и ко всему обряду, когда семья забивает овцу, разделывает тушу, снимает и засаливает шкуру, готовит мясо и делает колбасу из слитой крови и промытых внутренностей, – все это так проворно и умело, что собственно действо длится часа два (как у Монгушей в то утро). Сами люди надевают праздничную одежду, а на землю не проливается ни капли крови. У выражения хой озooр есть и нравственный оттенок. Один из студентов пояснил: «Если бы тувинец убил овцу так, как это делают в других местах [то есть ножом или пулей – Р. Раймер], то его обвинили бы в жестоком обращении с животными». Тувинский – один из множества малых языков. Вообще, семь миллиардов проживающих на Земле людей разговаривают примерно на семи тысячах языков, и, если бы все было по справедливости, на каждый живой язык приходилось бы по миллиону человек – совсем неплохо. Но в языковой сфере, как и вообще в жизни, справедливости нет. 78 процентов населения планеты говорит на 85 больших языках, в то время как у 3,5 тысячи малых языков всего 8,25 миллиона носителей. Так что в мире есть 328 миллионов человек, для которых родной язык – английский, и 845 миллионов, общающихся на китайском, а вот тувинский в России знают всего 235 тысяч (еще несколько тысяч – в Китае и Монголии). Лингвисты полагают, что за ближайшее столетие нынешний языковый запас может сократиться вдвое. Более тысячи языков уже сейчас пребывают на грани забвения. В наш век глобализации, когда мир становится все более единообразным, языки, на которых говорят в отдаленных местностях, более не защищены государственными или естественными границами от языков, преобладающих в мировой экономике. Кажется, на Земле не осталось ни одной деревушки, куда не проникли бы китайский (точнее, его пекинский диалект), или английский, или русский, или хинди, или испанский, или арабский – и не вели бы там бой за каждый дом с тувинским, яномами или, скажем, ака. Ведь родители часто поощряют детей отказываться от языка предков ради другого, который позволит получить лучшее образование и добиться успеха в жизни. Разве можно их винить? Еще сложнее сопротивляться телевидению с его настойчивым навязыванием культуры потребления. Трудно противиться впечатлению, что преуспеяние говорит по-английски. Один лингвист, пытаясь дать определение языку, даже грустно пошутил, что язык – это диалект со своей армией. Он, правда, не упомянул, что некоторые армии вооружены лучше других: сегодня любой язык, располагающий телестанцией и собственной валютой, способен вытеснить язык, не имеющий такого оружия. Так что тувинцы, если они не хотят отгородиться от окружающего мира, должны говорить по-русски или по-китайски. О господстве русского языка в Тыве красноречиво свидетельствуют речевые навыки поколения жителей, выросшего в середине ХХ века, когда было принято говорить, читать и писать на русском, а не на родном языке. И все же тувинский пребывает в относительно добром здравии по сравнению со своими слабейшими собратьями по несчастью, у некоторых из которых осталось по тысяче, а то и меньше носителей – или даже один-единственный. На таких языках, как винту (Калифорния), дине (Орегон) или амурдак (Северная Территория Австралии), более или менее свободно общаются один-два человека. Последний носитель языка, которому не с кем поговорить, живет в невыразимом одиночестве. Лингвисты, осознающие современные масштабы проблемы исчезновения языков, спешат изучить и записать их, но все чаще сталкиваются с вопросами о пользе своего дела. Содержатся ли в каждом языке особые, жизненно важные знания, накопленные множеством поколений? Существуют ли элементы культуры, которые невозможно сохранить при утрате языка? Какой опыт поколений оказывается навсегда потерянным для нас, по мере того как мир утрачивает языковое разнообразие? К счастью, тувинский не относится к языкам, находящимся на грани вымирания, но его вполне могла ждать такая судьба. После распада СССР тувинский обрел неплохо оснащенную «армию» – пока у него нет собственной телестанции и валюты, зато есть газета и солидное количество носителей – 264 тысячи человек, включая тувинцев Монголии и Китая. Но, скажем, на тофаларском, соседнем сибирском языке, сейчас говорят менее 800 человек. Важность тувинского для лучшего понимания проблемы исчезающих языков связана еще с одним вопросом, на который лингвисты пытаются найти ответ: почему одни языки процветают, а другие приходят в упадок или умирают? Печальные последствия, к которым приводит умирание языка, я наблюдал своими глазами, оказавшись среди людей народности ака в деревушке Палиси, расположенной на труднодоступном горном склоне в штате Аруначал-Прадеш на северо-востоке Индии. Чтобы добраться до Палиси, нужно пять часов ехать по узким горным дорогам сквозь джунгли. Вдоль единственной улицы стоят на сваях некрашеные дома без окон, крытые соломой или жестью. Местные жители выращивают рис, ямс, шпинат, апельсины и имбирь, разводят свиней и коз и строят свои жилища. Жизнь в изоляции привела к чрезвычайной самодостаточности племени, о чем, похоже, свидетельствует и отсутствие в языке ака слова «работа» в значении «труд за плату». Богатство человека ака измеряют количеством принадлежащих ему гаялов, или митханов (местная порода крупного рогатого скота). Скажем, достойная плата за невесту в Палиси – восемь митханов. Самое большое сокровище, которым может владеть ака, – tradzy, ожерелье стоимостью в два митхана, сделанное из желтых камней со дна близлежащей реки и передаваемое из поколения в поколение. Желтых камней в реке уже давно не находят, так что единственный способ получить драгоценность – унаследовать ее. Говорить на ака (как и на любом другом языке) – значит усваивать его характер и образ мышления, который с ним соотносится. «Я вижу мир через лупу этого языка», – сказал мне отец Виджай Д’Соуза, во время моего визита служивший директором иезуитской школы в Палиси. Иезуиты основали эту школу, в частности, и потому, что беспокоились о судьбе языка и культуры ака и хотели сохранить их (хотя уроки ведутся на английском). Д’Соуза родом с юга Индии, его родной язык – конкани. После того как в 1999 году он приехал в Палиси и начал учить ака, новый язык преобразил его. «Он меняет ваш образ мыслей, ваш взгляд на мир», – сказал Д’Соуза, когда мы разговаривали в его кабинете. Вот лишь маленький пример: mucrow. В его родном языке схожее слово, означающее «старик», звучало бы оскорбительно. В языке ака mucrow имеет совсем другой оттенок: оно выражает уважение, почтение, нежность. Ака может обратиться так к женщине, желая указать на ее мудрость в житейских делах, и, по словам Д’Соузы, жена ака ласково называет mucrow своего мужа, даже если тот молод. Американские лингвисты Дэвид Харрисон и Грег Андерсон с 2008 года работают в Аруначал-Прадеше. Они принадлежат к тому множеству лингвистов, которые по всему свету изучают умирающие языки. Некоторые специалисты связаны с научными организациями или проектами (Харрисон и Андерсон – с проектом National Geographic «Бессмертные голоса»). Другие работают по заказу библейских обществ, переводят Священное Писание (Ethnologue, самый полный, периодически обновляемый справочник по языкам мира, издается религиозной организацией SIL International). Ученые могут выступать в роли бесстрастных архивариусов, ограничиваясь составлением грамматики и записью слов, прежде чем язык исчезнет или окажется загрязненным заимствованиями, а могут активно влиять на ситуацию: создавать алфавит для бесписьменного языка и обучать его носителей письменности. Лингвисты обнаружили на планете множество областей, схожих с областями высокого биоразнообразия, где разнообразие языков велико, но будущее многих из них туманно. Такие области часто приурочены к труднодоступным и самым негостеприимным уголкам мира – вроде штата Аруначал-Прадеш. Ака и соседние языки оказались под весьма своеобразной защитой: эта территория, являясь приграничным районом, давно закрыта для чужаков. Даже граждане Индии из других штатов не могут приезжать сюда без разрешения властей, так что хрупкие местные микрокультуры пока избегают модернизации, вторжения рабочих-мигрантов… и лингвистов. Невероятное языковое разнообразие Аруначал-Прадеша остается настолько слабо изученным, что штат прозвали «черной дырой лингвистики». Общественная жизнь в Палиси во многом опирается на древние притчи, задающие основы нравственности. Так, денежный спор может привести к тому, что спорящим расскажут историю о духе, чьих дочерей пожирал крокодил, пока они перебирались через реку с обедом для работавшего в поле отца. Дух убивает крокодила, а оказавшийся поблизости жрец обещает оживить последнюю из дочерей, но заламывает такую цену, что дух мстит ему, превратившись в кусок имбиря, который застревает у жадного жреца в горле. Обычно такие истории рассказывали старейшины, пользуясь при этом более строгой, церемониальной версией языка ака, которую молодежь еще не знала, и следовали при этом определенным правилам: например, если старейшина начинал рассказывать историю, он не должен был останавливаться, пока не изложит все до конца. Но сегодня молодежь не перенимает у старейшин церемониальную речь и не заучивает притчи, которые определяли повседневное поведение. Даже в этой труднодоступной местности молодые люди начинают забывать язык предков под влиянием хинди (телевизор) и английского (школа). Сегодня на языке ака говорят менее двух тысяч человек, что позволяет отнести его к разряду угрожаемых. Однажды вечером в Палиси я, Харрисон, Андерсон и индийский лингвист Ганеш Мурму сидели, по-турецки скрестив ноги, вокруг очага в доме 25-летнего Парио Нимасоу, учителя иезуитской школы. Будучи уроженцем Палиси, Нимасоу любит культуру ака, но при этом хочет знать, что происходит в большом мире, и чувствовать себя его частью. В его спальне в смежной хижине стоял телевизор, ожидающий подачи электричества, которого не было уже много месяцев из-за нескольких оползней и поломок трансформаторов. После ужина Нимасоу на минутку вышел и вернулся с грязной белой тряпицей в руках. В дрожащем свете очага он развернул тряпицу, и мы увидели небольшой набор ритуальных предметов: челюсти тигра, питона, речной рыбы с острыми зубами, кристалл кварца и прочее содержимое узелка шамана. Узелок достался Нимасоу от отца, умершего в 1991 году. «Мой отец был жрецом, – сказал Нимасоу, – и его отец тоже был жрецом». А что теперь, спросил я, продолжает ли он семейную традицию? Глядя на священные предметы, Нимасоу отрицательно покачал головой. У него есть этот набор, но он не знает заклинаний – отец умер, не успев научить им сына. А без слов оживить магическую силу предметов невозможно.
85 процентов языков мира еще не записаны.
За последние 60 лет в лингвистике произошло две революции, затронувшие, казалось бы, совершенно противоположные аспекты этой науки. В конце 50-х годов прошлого века Ноам Хомски предположил, что все языки построены на одной универсальной грамматической основе, заключенной в генах человека. Поборники второй революции, которая заключалась в стремительном росте интереса к малым и умирающим языкам, сосредоточили свое внимание на разнообразии лингвистического опыта. Полевых лингвистов, таких как Харрисон, интересуют в первую очередь отличительные особенности, придающие каждому языку уникальность, и способы, с помощью которых культура влияет на языковые формы. Как напоминает Харрисон, 85 процентов языков мира еще не записаны. Их изучение должно обогатить наше понимание всеобщей основы всех языков. Разные языки по-разному описывают богатство человеческого опыта, и в процессе их изучения вдруг оказывается, что категории, которые мы считаем неизменными и универсальными – например, наши представления о времени, числах, цветах, – на самом деле могут восприниматься совершено иначе. Для тувинца, например, прошлое всегда находится впереди, а будущее – сзади. И это вовсе не бессмыслица, если посмотреть с тувинской точки зрения: ведь если бы будущее было впереди, мы видели бы его и знали, что должно случиться. В малых языках сохраняются остатки иных систем счисления, которые, возможно, предшествовали современным системам. В племени пирахаи, живущем в бассейне Амазонки, по всей видимости, совсем нет слов для обозначения конкретных чисел – люди здесь обходятся неопределенно-количественными словами вроде «несколько» или «много». Отсутствие числительных у пирахаи позволяет предположить, что само понятие числа может быть вовсе не врожденным элементом познавательных способностей человека, а изобретением, возникшим на каком-то этапе развития культуры. Точно так же различаются представления о цветах. Те семь цветов радуги, которые нам видятся естественным спектром, делятся разными языками неодинаково, и во многих языках существует больше или меньше цветов, чем в соседних. Язык упорядочивает человеческий опыт, сам процесс познания мира, поскольку обобщает и классифицирует явления, с которыми сталкивается человек, так, чтобы обнаружить в них смысл. Эти классификации могут быть весьма общими (ака делят всех животных на тех, которых едят, и тех, которых не едят) или, напротив, чрезвычайно подробными. У оленеводов тувинцев-тоджинцев есть множество слов для обозначения оленей: скажем, ийи дyктyг мыйыс – это трехлетний олень-самец (дословно: «трехлетний шерстистый рог»). Когда ака (или любой другой язык) вытесняется другим языком, более распространенным и полезным для общения в большом мире, его смерть потрясает самые основы жизни племени. «Ака – наша сущность, – сказал мне один из жителей деревни, когда мы шли из Палиси вниз по тропе, петлявшей среди рисовых полей. – Без него мы обычные люди, как все». Но есть ли тут о чем печалиться остальному миру? Для нас было бы непросто сформулировать ответ на этот вопрос на языке ака, в котором, видимо, нет определенного слова, означающего «мир». Однако для самих ака ответ заключается в понятии mucrow: уважение к древнему знанию, к тому, что было прежде, убежденность в том, что старый и слабый всегда может научить чему-то незрелого и сильного. Разрушение биоразнообразия мира, происходящее у нас на глазах, не просто наглядно представляет ситуацию с вымирающими языками. Исчезновение языка лишает нас знаний, не менее ценных, чем те, которые могли бы в будущем привести к открытию какого-нибудь чудодейственного лекарства, если бы не вымер тот или иной биологический вид. Малые языки, например, позволяют разгадывать загадки окружающего мира, поскольку люди, говорящие на них, живут в более тесном общении с природой, и в их речи отражаются присущие местным животным и растениям особенности поведения. Когда малые народы переходят на английский или испанский, безвозвратно теряются традиционные знания, которые передавались из поколения в поколение, – о лекарственных растениях, о навыках добычи пропитания и орошения посевов, о способах находить дорогу и вести календарь. Народ сери изначально был полукочевым племенем охотников и собирателей, населяющим запад мексиканской пустыни Сонора вблизи побережья Калифорнийского залива. Выживание зависело от знания растений и животных – обитателей пустыни и океана. Эти знания определяли уклад жизни сери и их языка – Cmiique Iitom. Традиционно у сери, которые сами себя называют comcaac – «люди», не было постоянных поселений. Положение их кочевий зависело от того, созрели ли плоды опунции на горных склонах и не пора ли собирать морскую траву зостеру в заливе. Сегодня сери живут в двух городках, Пунта-Чуэка и Эль-Десембоке, каждый из которых представляет собой кучку бетонных домов вблизи залива, на краю огромной красной пустыни, где больше, кажется, совершенно ничего нет. Дома окружены живой изгородью из колючей фукьерии, намертво вцепившейся в песок. Каждый день Армандо Торрес Кубильяс из Эль-Десембоке сидит на песке в углу своей мастерской, под навесом на свежем воздухе, у самого моря, поджав под себя больные ноги, и вырезает морских черепашек из аризонского железного дерева, что растет в пустыне. Порой, будучи в хорошем расположении духа, он устремляет взгляд вдаль, в сторону залива, и скрашивает работу песней, в которой пересказывается разговор между маленькой прибрежной двустворкой taijitiquiixaz и песчаным крабом. Стихи обычны для сери: в них воспевается природа и ощущается привкус утраты. Для сери язык – то главное, что делает их единым целым и отличает от всех остальных. У этого народа есть выражение: «У каждого человека внутри есть цветок, а внутри этого цветка – слово». Эфраин Эстрелья Ромеро, один из старейшин сери, сказал мне: «Если одного ребенка воспитывать, говоря с ним на Cmiique Iitom, а другого – разговаривая по-испански, они вырастут совершенно разными людьми». В 1951 году, когда американские лингвисты, супруги Эдвард и Мэри Бек Мозер, приехали в Эль-Десембоке, сери переживали не лучшие времена: из-за вспышек кори и гриппа их осталось около двух сотен человек. И все же для исследователей это был подходящий момент, поскольку культура народа еще не была размыта окружающей культурой большинства. Мэри Мозер помогала местным жителям, исполняя обязанности медсестры и акушерки. После многих принятых ею родов родители по обычаю отдавали ей высушенные кусочки пуповин, которые Мэри складывала в «горшочек для пупков». А мужчины, отправлявшиеся в мексиканские города, вручали ей свои длинные косы, сплетенные из восьми косичек поменьше, – они чувствовали, что должны избавиться от этого знака принадлежности к своему народу, отправляясь на чужбину. Косы, словно перерезанные пуповины культуры, свидетельствовали о разрыве между новым и старым, о разрыве цепи времен. Дочь Мозеров Кэти родилась и выросла среди сери в Эль-Десембоке и стала художником и этнографом. Вместе с мужем Стивом Марлеттом, лингвистом, сотрудничающим с SIL International и Университетом Северной Дакоты, она продолжает начатое родителями изучение языка сери. Численность народа увеличилась, и у языка сейчас от 650 до тысячи носителей. Верность своему языку им удалось сохранить в том числе и благодаря враждебному отношению к культуре мексиканского большинства. В 1773 году сери убили священника-миссионера, а Ватикан никого не прислал ему на смену, так что народ не был обращен в католичество – и потому сохранил язык. Сери и ныне с подозрением относятся к чужакам и с презрением – к личному богатству, обладатель которого ни с кем не делится. «Когда сери разбогатеют, тут-то им и конец», – говорят они. Бывшие кочевники, они склонны рассматривать имущество как бремя. После смерти сери с ним хоронили все то немногое, что он успел нажить, и родственникам не оставалось ничего, кроме историй, песен и наставлений.
В языке сери есть названия трех с лишним сотен растений пустыни, а имена животных указывают на такие особенности их поведения, которые когда-то казались биологам неправдоподобными.
Все новшества, воспринятые сери, перешли к ним без испанских названий. Автомобили, например, породили целый шквал новых слов: глушитель именуется ihisaxim an hant yaait – «то, во что уходит дыхание», а название крышки прерывателя-распределителя напоминает об электрическом скате, обитающем в Калифорнийском заливе и угощающем неосторожных пловцов электрошоком. Такие слова похожи на фукьерию, вцепившуюся в песок: Cmiique Iitom жив, словарный запас разрастается и создает живую изгородь вокруг культуры его носителей. Сидя в тени под навесом дома, Рене Монтаньо рассказывал мне истории о древних гигантах, некогда живших на острове Тибурон: они были такими огромными, что могли перешагнуть с острова на материк. Потом он поведал мне о hant iiha chacomxoj – о тех, кому рассказали о богатствах Земли, доверили древнее знание. А если тебе что-то доверили, ты должен передать это другим. Благодаря этому предписанию все мы и унаследовали мудрость, освященную Cmiique Iitom. В народных пословицах, даже в отдельных словах накоплены вековые знания о живых существах, которых ученые только начали изучать. В языке сери есть названия трех с лишним сотен растений пустыни, а имена животных указывают на такие особенности их поведения, которые когда-то казались биологам неправдоподобными. Слово, которым сери называют сбор зостеры, навело ученых на мысль проверить ее питательные свойства, и выяснилось, что белка в ней не меньше, чем в пшенице. Сери называют одну морскую черепаху moosni hant cooit – «зеленая черепаха, которая спускается», поскольку у нее есть обыкновение впадать в зимнюю спячку на морском дне, откуда рыбаки добывают ее гарпунами. «Когда мы впервые узнали от сери, живущих в пустыне Сонора, что некоторые зеленые черепахи частично зарываются в осадок на морском дне, мы не очень этому поверили, – сообщалось в 1976 году в статье о поведении черепах из журнала Science. – Однако впоследствии оказалось, что сери – в высшей степени надежный источник информации». Сери едят всех морских черепах, кроме кожистых, и причина тому проста. Кожистые черепахи, говорят они, понимают наш язык, и сами они – сери. В 2005 году слово hacat, на языке сери – «акула», стало научным названием недавно открытого вида куньей акулы – Mustelus hacat. «Недавно открытого», конечно, с точки зрения ученых – сери давным-давно знали о существовании этой рыбы. Лингвисты называют языки, подобные языку сери, изолятами, хотя вернее было бы – «круглыми сиротами». «Сери – это окно в ушедший в небытие мир здешних народов», – говорит Стив Марлетт, имея в виду обширную семью народов, возможно лингвистически родственных, которые некогда населяли берега Калифорнийского залива. «Многие из этих языков исчезли», – сетует он. Что еще хуже – исчезли, прежде чем их успели записать. Уцелевший ключ к пониманию почти полностью исчезнувшего пласта культур – Cmiique Iitom. Один из способов сохранить язык – зафиксировать его с помощью алфавита и составить словарь. Лингвистов одновременно и привлекает, и пугает перспектива изобретения письменности для языков, существующих только в устной форме. Пугает – потому что сама идея алфавита меняет тот самый язык, который алфавит должен сохранить, и превращает лингвиста из наблюдателя в действующее лицо. Стив и Кэти Марлетт только в 2005 году закончили работу над словарем Cmiique Iitom, начатую Мозерами в 1951-м. Стив вспоминает, как Рене Монтаньо однажды сказал ему: «Можно показать тебе, как я пишу?» – и оказалось, что он делит слова так, как Стиву никогда не пришло бы в голову. Это открытие означало, что придется пересмотреть результаты многих лет работы, но Марлетт был восхищен тем, что люди не равнодушны к его труду, размышляют над родным языком и облекают его в новую форму. Закрепление слов, произношения и синтаксиса, которым полевые лингвисты занимаются в отдаленных уголках мира, помогает сохранить языки. Но спасти язык от вымирания лингвисты не могут – спасение должно прийти не извне, а изнутри. Как? Ответ может подсказать случай, произошедший с Харрисоном и Андерсоном: как-то к ним пришел житель Палиси, которому было едва за двадцать, пришел к ним со своим приятелем, чтобы спеть для них. Вездесущая американская культура еще вроде бы очень далеко от Палиси, так что ученые были страшно удивлены, услышав самый натуральный рэп в лос-анджелесском стиле со всеми характерными интонациями и жестами. Идеальная копия одной из форм американского уличного искусства – за одним исключением: юноши читали рэп на языке ака. Я спросил, не впали ли лингвисты в этот момент в уныние. «Вовсе нет, напротив, – ответил Харрисон. – Эти ребята свободно говорят на хинди и английском, но решили читать рэп на языке, который понимает всего пара тысяч человек». И я вспомнил слова отца Д’Соуза: «Один из факторов, необходимых для возрождения языка – это гордость». Разрушению языка противостоит удивительное человеческое чувство, которое невозможно навязать извне: тяга читать рэп на ака, петь по-тувински, писать на недавно обретшем алфавит сери. Труды лингвистов привели к тому, что в краю сери появилась новая профессия – писатель. Языковеды надеются, что количество публикаций достигнет 40: считается, что это порог, за которым у людей возникает желание поддерживать грамотность на своем языке. Спрос уже существует: к Марлеттам, когда они жили в Эль-Десембоке, приходил маленький мальчик, который каждый день подолгу вчитывался в брошюру на сери. Однажды Марлетты сказали, что отдали книжку на время еще кому-то. И мальчик заплакал навзрыд.